Я быстро отправляю Катерине сообщение в офис, затем разгружаю рюкзак, продолжая есть корнетто. Снимаю с себя всю одежду, складываю в пакет для стирки, который вчера показал мне Франческо, и переодеваюсь в роскошный белый халат, висящий в моей ванной.
Он даже мягче, чем на яхте
Я направляюсь в ванную. Как обычно, считая до десяти, ополаскиваю рот, потом растягиваюсь на кровати и задумываюсь о прошедшем дне. Это дико, что Рори знает, что ее удочерили – факт, который я поместил на задворки своего сознания, и по большей части даже забыл, что это правда. Поразительно, как мозг способен разделять воспоминания на части, показывая одно и пряча подальше другое.
Я чувствую вину за то, что утаил это от нее. Хотя она и простила меня, не уверен, что я простил себя. Мне никогда не нравилось, что папа просил скрывать это. Однако я решил, что у него на то веские причины.
Может, оно и к лучшему, что все открылось. Мне, как и Рори, любопытно, кто ее биологическая мать. Интересно, есть ли на это ответ в «Домике на озере».
В той части, которую я прочел, этого не было, но я не дочитал до конца. Я до сих пор не понимаю, откуда Джиневра вообще узнала. И если это действительно есть в книге, то это будет болезненно для Рори. Я не говорил – не хотел делать ситуацию еще более болезненной, – но я невероятно зол на писательницу за то, что она открыла этот ящик Пандоры. Джиневра опасна. Она играет Рори, а моя сестра этого даже не замечает. И мы не знаем, что будет дальше.
Все же, несмотря на мои опасения по поводу того, что Рори станет известно о подробностях ее удочерения, на мгновение я испытываю укол зависти при мысли о том, что ее мать, возможно, сейчас где-то рядом и ее можно найти. Я видел свою маму – у меня есть по крайней мере одна фотография. Она великолепная, с улыбкой скромной, но теплой, и кажется, что она обнимала меня, целовала и любила, у нее были такие же темные, как у меня, волосы, и карие глаза – большие и любопытные. И я знаю, как ее зовут. Сандра Левенштейн. Но на самом деле ее со мной никогда не было. Почему-то у меня ощущение, что у Рори появилась еще одна опора – таинственная мать, которая, возможно, еще жива.
Это отвратительно – завидовать тому, кого любишь. Но я бы хотел, чтобы прямо сейчас моя мама была жива, чтобы помогла мне, обняла меня, сказала, что гордится мной, что она уверена, что все у нас получится.
Когда мы были детьми, папа всегда описывал наше будущее так уверенно, словно у него был великолепный, надежный хрустальный шар. На самом деле у него была морская раковина, которую он нашел во время нашего отдыха. Когда мне было двенадцать, а Рори восемь, он раздобыл немного денег – понятия не имею как – на билеты до Ямайки.
Папа делал вид, что слушает раковину.
– Макс станет ученым – одним из тех, чье имя войдет в историю. Он найдет лечение серьезной болезни, как Джонас Солк.
Джонас Солк был значительной личностью в нашей семье, потому что папин отец умер от полиомиелита, когда папе было семь лет. Он был болен, но по законам Советского Союза на работу требовалось являться в любом состоянии, если не было справки от врача, иначе был риск попасть в тюрьму. Врач поставил моему деду неверный диагноз и отказался освободить его от работы, так что мой дедушка пришел в свою кузницу в колхозе и рухнул там. Семья моего отца, которая на самом деле состояла только из него и его матери, и без того очень бедная, осталась без средств к существованию.
Так Джонас Солк, изобретя вакцину от полиомиелита, приобрел в нашем доме репутацию легенды. Решил ли я добиться такого же успеха, потому что папа посеял семена? Или по собственному желанию – потому что тяготел к наукам? Или это произошло позже, когда я начал ассоциировать первые папины симптомы с деменцией?
Как и во всем остальном в жизни, трудно определить причину.
Рори папина раковина выдавала совершенно другие предсказания.
– Ты станешь актрисой, как Элизабет Тейлор.
Для папы Элизабет Тейлор олицетворяла вершину успеха и звездную славу. Впервые он увидел ее в нелегальных фильмах, которые ему удалось посмотреть в Советском Союзе. У него было много американских кумиров, казавшихся фантастическими там, где все западное было запрещено. Однако папа всегда хорошо понимал работу системы и умел обходить ее. Он хотел быть ковбоем, как Джон Уэйн, или фотографом, как Ансель Адамс, имя которого он позже выбрал для себя.
– Я хочу быть кем-то более важным, чем актриса, – заявила Рори. – Кем-то, кто помогает людям.
Я помню, как был удивлен убежденностью восьмилетней Рори, ее стремлением к большему. И, возможно, меня немного задело, что она даже осмеливалась перечить папе, чье слово было для меня непреложным.
В ответ на слова Рори папа застонал и покачал головой.
– Да! Конечно. Ты права! Я ошибся. Ты предназначена для чего-то гораздо большего, чем Элизабет Тейлор, большего, чем просто славы – актерское ремесло для тебя слишком мелко. Но ты могла бы стать актрисой, потому что ты прирожденная звезда.
