Но с тех пор, как я потеряла работу своей мечты, меня не покидало ощущение, что в любом случае я просто маршировала к финалу. На самом деле я не получала от этого никакого удовольствия, уж точно не наслаждалась своей студией – пропахшей кислым кофе тюрьмой без окон. Может быть, есть что-то простое, чем я могла бы заняться, что-то легкое, например, медитация.
Странно, однако, представлять, как я отклоняюсь от пути, который, казалось, был предначертан мне судьбой. Богом или папой, я никогда не была до конца уверена.
– Как дела у папы?
– Сегодня с ним все в порядке, милая. Он спрашивал о тебе.
– Правда? Это хороший знак. Каждый раз, когда я начинаю волноваться… – Я замолкаю, потому что не хочу озвучивать свой самый глубокий страх: что однажды я навсегда стану чужой для своего отца. Если только Макс не сможет его вылечить.
Я зажмуриваюсь, усердно молясь, как делаю всякий раз, когда думаю о
– Вот, – говорит Сюзетта. – Иду к твоему отцу.
Камера трясется, пока она движется по коридору, водя телефоном по пыльным восточным коврам и картинам с изображением кораблей, бороздящих штормовые моря. Раньше ему нравилось купаться в озере, нравилась вся эта зелень. Папа любит наш дом в Мичигане. Ребенок из бедной семьи, который всегда жил в тесных комнатах, внезапно обрел просторное жилище и относительную роскошь.
Мне больно от того, что однажды папе, возможно, понадобится покинуть любимый дом. Болезнь Альцгеймера может прогрессировать до такой степени, что даже Сюзетта, находящаяся с ним постоянно, не сможет ухаживать за ним в одиночку. Папа был непреклонен в своем желании, чтобы мы жили своей жизнью, настаивал, чтобы мы с Максом не отказывались от наших мечтаний ради заботы о нем. Но я бы согласилась – не задумываясь. Если придется, я это сделаю. Я хочу, чтобы он всегда был там, где предпочитает находиться. И, к счастью, содержать папу дома, даже с Сюзеттой, сейчас дешевле, чем в доме престарелых, хотя у него нет средств, чтобы платить сиделке. Так что Макс взял ссуду под залог капитала своей компании и, по большому счету, платит из нее. Я знаю, что он может себе это позволить, особенно если его лекарство появится на рынке, но все же. Я действительно чувствую вину за то, что Макс не только финансово отвечает за уход за папой, но и физически находится рядом. А что делаю я? Я просто запуталась. Если бы папа все понимал, и я сказала бы ему, что потеряла работу, он бы не одобрил мой путь. Он бы посоветовал мне вернуться в игру. Он бы посмеялся над историей про главную героиню, над медитацией, над молчанием, над отказом от всех целей.
Неужели сейчас происходит именно это? Неужели я отказываюсь от своих мечтаний?
Я не могу долго зацикливаться на этой гнетущей мысли, потому что на экране появляется папина макушка. Его по-прежнему густые и блестящие волосы, подернутые серебром, зачесаны набок. Ему шестьдесят пять, но лоб у него как у человека на двадцать лет моложе, и его лицо почти не тронуто морщинами. Он все так же энергичен и моложав, решителен – очевидные факты, которые еще более шокируют, учитывая провалы в памяти, постоянные напоминания о том, как много времени мы потеряли. Сюзетта опускает трубку, и вот, наконец, я его вижу.
Мне все равно, приемная я или нет. Это мой отец. Возможно, я никогда не узнаю всей истории, но он выбрал меня, он хотел меня. И он был лучшим отцом, какого я только могла себе представить.
– Папа. – Я едва сдерживаю слезы.
Его маленькие голубые глаза светятся теплом и счастьем, придавая ему свежий вид. Он улыбается знакомой милой улыбкой, обнажая зубы, которые немного пожелтели. Он всегда стеснялся этого. Семь лет назад мы с Максом накопили денег и подарили ему на день рождения модную услугу – отбеливание зубов. Это произошло как раз перед тем, как ему поставили диагноз. Он так ею и не воспользовался – у него развился страх перед стоматологами, а может, и перед врачами вообще, – и его невозможно было уговорить.
– МП… моя прекрасная…
– Доченька, – заканчиваю я за него свое прозвище. Он называет меня МПД.
Папа может придумать аббревиатуру из чего угодно. Макс – это МПС. Но в последнее время папа часто вспоминает только первую часть, и я всегда могу точно определить момент, когда он пытается что-то вспомнить и выражение его лица становится мрачным.
Он узнает меня. По крайней мере, пока.
– Рори, это ты? Где ты?
Я с трудом сглатываю и улыбаюсь.
– Я в Италии, папа.
– В Италии? Наконец-то ты взяла отпуск.
Я заставляю себя улыбнуться.
– Да.
Он кивает.
– Ты это заслужила. Ты так усердно работаешь. Ты на море?
– Да! Я сегодня собирала ракушки, пока гуляла, как мы обычно делали, когда отправлялись на север.
Его глаза блестят.
– Вода была мокрой?
Я улыбаюсь.
