– Ты все еще шутишь, папа. – Его взгляд блуждает по сторонам, внезапно становясь растерянным. Нет, только не сейчас! – мысленно молюсь я. У него бывают периоды просветления, а потом он словно уплывает. – Очень мокрая, могу подтвердить, – говорю я, сожалея, что не ответила проще. – Я вместе с Максом. Путешествую на невероятно шикарном поезде.
– Я рад, что вы вместе. Это так важно, Рори, чтобы вы с братом всегда ладили. Некоторые братья и сестры… они не очень хорошо относятся друг к другу.
– Мы – да. Я обещаю, папа, – отвечаю я, радуясь, что могу сказать это честно теперь, когда мы с Максом все обсудили.
– Где ты? – спрашивает он, смущенно морщась.
– В Италии, папа, – повторяю я. – В поезде.
– Ты в поезде. – Он кивает, и мое сердце замирает. Он просто повторяет мои слова, пытаясь изобразить понимание, что он часто и делал, пока мы, наконец, не убедили его обратиться к специалисту.
Я размышляю, что сказать, стоит ли терпеливо ждать, пока он заговорит дальше, или как-то утешить его, или сменить тему. Врач объяснял нам, как правильно себя вести в связи с прогрессирующей болезнью, что успокоить папу можно разными способами: положить руку на предплечье или поддерживать зрительный контакт, но и то и другое трудно сделать издалека.
Я мучительно соображаю, что сказать, когда папа произносит:
– Я ехал в поезде в Киргизию… я когда-нибудь говорил тебе об этом?
Я чувствую, как у меня в груди поднимается волна облегчения от того, что папа все еще может продолжать разговор, пусть и обрывочный. Может быть, Макс преувеличивал ухудшение его состояния, если он все еще способен вытащить из кармана воспоминание, о котором я не подозревала.
– Нет, но я бы с удовольствием послушала.
– Я был в армии, это был ужасный поезд.
Армейские годы папы – черная дыра, я ничего о них не знаю. Он никогда не любил возвращаться к своему прошлому, делиться им. Он был единственным ребенком в семье, его родители давно умерли. «Какой в этом смысл? У меня есть замечательные дети, мы живем в свободной Америке. Жизнь надо проживать глядя вперед, а не назад».
Когда ему поставили диагноз, я очень огорчилась, что не задала достаточно вопросов, не прониклась папиной мудростью и опытом. Что, возможно, я никогда не получу доступ ко всей этой истории – его и нашей. В те времена, когда я думала, что папины предки на самом деле и мои тоже. В кадре оказывается только его лоб, и пальцы Сюзетты касаются экрана. Она переводит камеру так, чтобы охватить все папино лицо, которое теперь искажено от гнева или боли, я не уверена.
– Я сел на этот поезд после начальной подготовки. Это был ад на земле. Я когда-нибудь рассказывал тебе об этом? Они избили меня, потому что я еврей.
– Кто избил тебя, папа?
– Да, – кивает он. – Они сильно избили меня. Десять человек на одного, ночью, с криками «грязный еврей» и тому подобное. Мы пили водку и спали на деревянных досках. Поезд направлялся в…
– Киргизию? – напоминаю я ему.
– Да. Это была красивая местность. Много вечнозеленых растений. Я мог бы просто спать и смотреть в окно, но другие солдаты хотели выпивки. Однажды ночью я проснулся от того, что мой сослуживец забрал мои брюки, чтобы продать их за водку.
– Не может быть! – Я прикрываю рот рукой, и в этот момент папа улыбается своей ослепительной улыбкой, совсем как ДБА (До Болезни Альцгеймера – эта аббревиатура известна только мне и Максу).
– Да! – Теперь он тоже смеется. – Это безумие. Они заставили меня продать все – рубашки, куртку, запасные ботинки. Когда мы приехали на базу после четырех дней, проведенных в поезде, мы были в одних ботинках и нижнем белье. Наш офицер был в бешенстве!
– О боже, не могу поверить, я этого не знала. – Я хихикаю; папа, кажется, сейчас очень доволен. Интересно, могу ли я все-таки спросить его об удочерении?
Наверное, мне следовало сначала обсудить это с Сюзеттой.
– Папа, я…
– Ты в Киргизии? – Папа хмурится. – Будь очень осторожна со своими часами, Рори.
– Моими часами? – Я бросаю взгляд на маленький золотой циферблат на коричневом кожаном ремешке.
Папа подарил их мне, когда я только устроилась на работу репортером, чтобы я всегда выходила в эфир вовремя.
– Они украдут их! – В глазах папы появляется тревога. – Они могут забрать их посреди ночи!
– Я в порядке, папа. Никто не заберет мои часы.
– Нож к твоему горлу! – Он делает режущее движение у своей шеи. – Вот что они сделают. Грабители!
– В этом поезде нет грабителей, – мягко говорю я, хотя в голове проносится ситуация с валуном, как Макс отталкивает меня в сторону. Еще пропавшие книги. Я передергиваю плечами, чтобы избавиться от беспокойства. – Слушай, пап, можно задать тебе вопрос?
Ему требуется несколько секунд, чтобы успокоиться.
– Что угодно. Все что угодно.
Я затаиваю дыхание.
– Ты знаешь женщину по имени Джиневра Экс?
Я как-то упоминала о ней в разговоре с ним, когда навещала его в Мичигане. Я сообщила, что буду работать у известной писательницы, и назвала ее имя. На его лице появилось странное выражение, и он сказал: «Одна хорошая, другая злая. Конечно».
