Мои пальцы пробегают по раненому колену. Я думаю об обвинении Каро в адрес Джиневры, что она воспользовалась этой поездкой. Это все рекламный ход? Что, если книга даже не закончена, что, если она все еще пишет сценарий, играя нами, как своими марионетками, чтобы развить больше сюжетных линий? Ладно, я признаю, что такая вероятность есть и не могу сбрасывать со счетов предположение Каро о том, что кроме Габриэля, Джиневра подослала в поезд и других людей. Я вспоминаю всех наших попутчиков – веселых жителей Калифорнии, мистера угрюмый Пом-Пон, итальянскую семью, которая, кажется, появляется из-за каждого поворота. Мог ли кто-то из них столкнуть валун или взять книги? Но зачем? Если бы Джиневра выбирала кого-то в качестве своего подельника, она бы выбрала пару или семью?
Я качаю головой, чувствуя, что придумываю монстров под кроватью, которых на самом деле нет. Дело в том, что, несмотря на все это безумие, Джиневра мне нравится. Она всегда мне нравилась. В ней есть что-то простое и доброе. Она способна сострадать. Яркая, уверенная в себе и иногда очень важная, хотя у меня такое чувство, что за всем этим скрывается глубоко укоренившаяся неуверенность. Несколько раз она упоминала о своей сестре Орсоле, которая живет… еще раз, где? В каком-то итальянском городе, не в Риме. Они близнецы, однояйцевые. Думаю, близки.
Джиневра как-то сказала мне, что Орсола прекрасна, просто красавица.
Мне не по себе.
Это не может быть правдой. Я все выдумываю. Откуда папа вообще мог это знать?
И если Джиневра – моя мать, значит ли это, что я не совсем приемная дочь? Что у нее были какие-то отношения с папой? И зачем ей сообщать мне потрясающую информацию о том, что я приемная, но лгать о своей роли во всем этом? Зачем она отправила меня в это путешествие с таким количеством инструкций, с таким количеством странных декораций?
Как будто я все еще ее главная героиня.
Я могу сойти с поезда прямо сейчас, напоминаю я себе. Никто – даже знаменитая Джиневра Экс – не сможет удержать меня на борту, если я еду в этом сумасшедшем поезде против своей воли. Мой взгляд устремлен в окно, на внешний мир, который сейчас кажется далеким, недосягаемым. Моя жизнь сузилась до этой коробки на колесах и людей, которые в ней находятся. Этот роскошный поезд начинает казаться мне позолоченной клеткой. Это прекрасно, и одновременно вызывает клаустрофобию…
Но я не хочу уезжать. Я могу признаться в этом самой себе. Макс, Нейт, Каро и даже Габриэль. Так много незаконченных дел. Я понимаю, что мне нужно увидеть, чем все это закончится. Есть истории, которые нельзя прерывать на середине.
Но мне нужно вернуть себе контроль над своей жизнью и над этой поездкой. У меня так много вопросов, и я задала их Джиневре, но пока она не ответила. Завтра мы будем в Риме, и я навещу ее. Если понадобится, я устрою засаду в ее квартире. Она не сможет избежать встречи со мной. С меня хватит!
Мне нужны ответы. И еще один экземпляр книги. Я потираю лоб руками, чувствуя себя абсолютно сбитой с толку. Мне жаль, что я не могу обсудить это со своим братом, с моей бывшей любовью, с моей лучшей подругой, но сейчас я никому не могу полностью доверять.
Мне следовало бы помедитировать, но у меня нет желания. Дело в том, что медитировать легче, когда твой разум не занят решением проблем. На ретрите у меня было так много моментов перерождения, когда я думала: «Почему не все на земле делают это? Если бы люди узнали о существовании ретритов безмолвной медитации, вся фармацевтическая ниша успокоительных рухнула бы». Я чувствовала себя Далай-ламой младшим, стремящимся распространять повсюду убеждение, что можно, ничего не делая, испытать величайшее наслаждение и блаженство. Если бы только люди об этом знали, мы бы легко достигли мира во всем мире.
Я представляла, как учу людей жизненной мудрости: «Вы сами выбираете, что вам чувствовать. Вы можете принять решение испытывать лишь радость и наблюдать за всеми чудесами вокруг вас».
Но теперь, когда я вернулась в реальный мир, все это выглядит глупо. Я сталкиваюсь с реальными проблемами, которых не могу избежать. Я не могу просто смотреть в окно на деревья и ждать, когда все само разрешится.
Папа сказал бы: «Нет ничего, что нельзя было бы вылечить прогулкой». Если Макс и я ссорились, он выставлял обоих за дверь. «Надо прогуляться, чтобы снова улыбаться». Я скучаю по глупым стишкам папы и его оптимизму в отношении того, что все наладится. Я представляю, как его сильные руки обнимают меня, но меня поражает печальное осознание, что я создаю вокруг него ореол всемогущества, который не совсем оправдан. Его руки никогда не были сильными и не обещали защитить меня от всего. Внезапно я с тоской понимаю, что каким бы замечательным папа ни был, он никогда не обещал оградить меня от жизненных невзгод. Он хотел, чтобы я научилась прыгать в воду и выживать одна, прежде чем окажусь в его объятиях. Ему пришлось так много пережить в детстве и юности, что он хотел, чтобы мы с Максом тоже были способны сделать это. Сами по себе. Потому что, в конце концов, ты всегда сам по себе.
