Джиневра признавала, что у нее не получилось с последней главной героиней, но Рори должна была нивелировать эту оплошность – вне всяких сомнений. Никогда еще главная героиня не была такой интересной.
– Расскажи мне больше о своем отце, – попросила Джиневра, не в силах сдержать вздох, вырвавшийся у нее после этой фразы, которая уже некоторое время вертелась в голове, требуя выхода.
Дневной свет струился из широких окон, выходящих на
– Очевидно, что твой отец ключевой персонаж твоей истории. Мне важно получить представление о нем, о том, какая у него была жизнь, потому что эта книга не только о тебе. Она обо всех, кто сформировал тебя и сыграл важную роль в твоей жизни. Не обязательно начинать с самого начала. Можно, например, начать с истории, которую он рассказал тебе о своей жизни и которая по-настоящему тебе запомнилась.
Рори разломила одно из пиццелли[45], которые Джиневра выложила на пестрое блюдо, купленное давным-давно на Капри. Джиневра сделала мысленную пометку: «уточнить про пиццелли». Ей нравилось, когда ее главные герои чувствовали себя комфортно, когда их любимые вещи были под рукой.
– Папа мало рассказывал о своем прошлом. Я знаю, что у него была очень тяжелая жизнь. Он говорил, что Советский Союз был жестоким местом, особенно для евреев. Мне трудно представлять его ребенком, потерявшим отца, которому не хватало еды. Он начал заниматься разведением кроликов, когда ему не было и девяти, просто чтобы иметь возможность есть мясо и продавать шкурки. Его мать смешивала картошку с опилками, чтобы придать ей объем. Жаль, что я не расспросила его об этом подробнее. Я действительно хотела бы…
Джиневра видела, что Рори, обладающая невероятной чуткостью, сильно проникалась болезненными моментами жизни отца.
– Мы можем поговорить о детстве твоего отца позже, – мягко сказала Джиневра. – Но сейчас мне хотелось бы понять, как он покинул Советский Союз? Как он выбрался?
– А-а. – Рори выпрямилась, придя в себя. – Он был отказником, вы знаете, что это такое?
– Нет, – солгала Джиневра.
Рори кивнула.
– В Советском Союзе евреи подвергались дискриминации. В паспорте моего отца не было написано, что он украинец, там было написано, что он еврей. Но ему не разрешалось исповедовать свою религию. Евреев не допускали в лучшие университеты. Из-за национальности его избивали и в детстве, и в армии. – Рори поморщилась, и Джиневра тоже. Не только из-за Анселя, но из-за своего отца Доменико, пережившего Холокост.
– Но ближе к тридцати годам его жизнь наладилась. Он закончил консерваторию, был скрипачом в Московском симфоническом оркестре и посылал приличные деньги своей маме на Украину. Он часто навещал ее. Но потом у нее внезапно случился инсульт, и она умерла. Его не было рядом, и он ужасно страдал от чувства вины. После того как она ушла, он почувствовал, что его там ничего не держит и задумался о том, как выбраться из страны. Тогда что-то произошло… В конце семидесятых приняли какой-то новый закон. Я забыла, какой именно…
– Хельсинкские соглашения, – подсказала Джиневра. – Я изучаю историю, – объяснила она, хотя знала об этом по другой причине. – Запад, наконец, признал нерушимость границ, установленных в Европе после Второй мировой войны. Таким образом, они больше не оспаривали контроль Советского Союза над оккупированными восточноевропейскими странами. В свою очередь, Советский Союз обязался разрешить воссоединение семей.
– Верно, – кивнула Рори. – Это означало, что евреи наконец-то смогли выбраться в Израиль, если у них там имелись родственники. На практике все, что было нужно, чтобы кто-то прислал им приглашение из Израиля, обычно сфабрикованное. Оказавшись за границей, евреи могли выбрать любые дружественные страны, не обязательно Израиль. Папа знал об этом только потому, что слушал нелегальную радиостанцию «Голос Америки» и тайно обсуждал это со своими друзьями. Он ходил в синагогу в Москве. Я не помню название…
Московская хоральная синагога. Джиневра прикусила язык, чтобы не проговориться.
