Но по большей части Джиневре не требовалось открывать свои раны, свою душевную боль.
Для этого у нее были главные герои.
Я все еще киплю от злости, когда выхожу в своем нелепом, плохо сидящем платье из вокзала Специи, где «Восточный экспресс» остановился на весь день.
Проводник направляет меня в сторону города, и я иду по дорожке, проложенной между морем и идиллическими фасадами в пастельных тонах, а в голове крутится безумная мысль о том, что я видела книгу и что Каро отрицает это, глядя мне в глаза, не испытывая ни малейшего стыда.
Солнце обжигает мои и без того обгоревшие плечи. Я быстро наношу солнцезащитный крем, злясь не только на Каро, но и на себя за то, что не настояла и не сказала ей, что я точно знаю, что она сделала, что мне известно о растрате. Я мысленно сочиняю речь, которую собираюсь произнести, когда вернусь в поезд. Я как раз придумываю, как потребую свою книгу и заставляю Каро во всем признаться Максу, когда прохожу мимо маленькой девочки, поющей словно ангел, рядом с перевернутой соломенной шляпой, в которую люди бросают монеты. Она исполняет какую-то итальянскую любовную балладу, очень проникновенную, в духе «Ромео и Джульетты». Я замираю, мое нарастающее возмущение немного спадает от этой милой сцены.
Подождите минуту! Это не
Я стою, дожидаясь конца песни, все еще оглядываясь в поисках Габриэля. Италия, наверное, безопаснее Америки, но вы же не разрешаете своему девятилетнему ребенку бесцельно бродить по округе? Я ловлю себя на том, что, несмотря на свои сомнения, погружаюсь в мелодию. Кьяра великолепна, у нее блестящий талант. Она маленького роста, с тонкими, как зубочистки, конечностями, которые не сочетаются с ее сильным голосом, одета в розовые шорты и красный топ, гармонирующий с ее рыжими волосами. Это великолепный насыщенный рыжий цвет – тот тип волос, которым вы восхищаетесь, когда становитесь взрослой, но не хотите иметь в детстве, особенно в Италии, где у большинства девочек темные волосы. Я догадываюсь, что Кьяра стесняется своей внешности, потому что во время пения она то и дело приглаживает непослушные вьющиеся пряди. Бывшая жена Габриэля исчезла из их жизни, так что у Кьяры нет матери, которая могла бы показать ей, на что способна хорошая разглаживающая сыворотка.
Мое сердце наполняется радостью, когда я наблюдаю за этой храброй маленькой девочкой, которая старается изо всех сил.
– Браво! – кричу я, когда Кьяра заканчивает на протяжной ноте. – Браво! Браво!
Ее глаза распахиваются. Она замечает меня.
– О-о, – произносит она. – Это ты.
– Меня зовут Рори. – Я машу рукой. – Мы друзья с твоим отцом.
Кьяра ухмыляется и смотрит на меня многозначительно и осуждающе.
Я краснею.
– Эй, а где твой папа?
– О-о. – Она одаривает ослепительной улыбкой нескольких слушателей, которые бросают ей в шляпу еще пару евро, затем собирает всю мелочь и кладет в сумочку. – Я сбежала, – беззаботно говорит она.
– Ты сбежала? – переспрашиваю я. – В смысле… от своего отца?
Кьяра пожимает плечами.
– Ну да. – Она поворачивается и стремительно идет по направлению к замку, который я планировала посетить. – Ты можешь пойти со мной, если хочешь, – бросает она через плечо.
Несколько мгновений я смотрю ей вслед, не веря своим ушам. Затем бросаюсь следом.
– Подожди! Да, я иду!
– Так почему же ты сбежала? – спрашиваю я.
– О, папа такой
Но, полагаю, он также изрядно раздражал меня – например, настаивал на том, чтобы я надевала шапку-ушанку, когда я шла на встречу со своими друзьями зимой и даже осенью, хотя эти шапки были совершенно не модными. В Советском Союзе у него не было ушанки.
– Твой отец знает, что ты сбежала? – спрашиваю я Кьяру.
Она бросает на меня убийственный взгляд.
– Очевидно, нет. И если ты расскажешь ему, я убегу и от тебя!
При этих словах я убираю телефон, который пыталась тайком вытащить, чтобы написать Габриэлю обратно в сумку. Мне придется сделать это, когда она будет занята.
– Ты в первый раз убегаешь?
– Нет. – Пока мы идем, Кьяра загибает пальцы. – Я сбегала один раз, два, три, четыре… – Дойдя до одиннадцати, она останавливается. – Одиннадцать раз.
Я с трудом сдерживаю смешок. Бедный Габриэль!
– Ух ты, ну… одиннадцать, черт возьми! Это уже много.
Кьяра скрещивает руки на груди.
– Ну, папа делал много раздражающих вещей.
