– В эту синагогу ходили не только местные евреи, но и иностранцы. Это место имело поистине историческое значение. Всегда находилось под наблюдением КГБ, но иногда какой-нибудь турист тайком приносил папе запрещенную книгу или открытки с изображением менор[46]. Обычно иностранцы-евреи приезжали специально для того, чтобы помочь евреям за железным занавесом. Именно в этой синагоге они общались, именно так папа в конце концов получил приглашение уехать. Он нашел… я не уверена точно… кажется, двух девушек-иностранок. – Лицо Рори исказилось от попытки вспомнить, затем она вздохнула. – Или это был взрослый мужчина. Хотела бы я спросить его. Они взяли его адрес и выправили приглашение в Израиль от фальшивых родственников. Он подал заявление на выезд, но не получил разрешения. Власти отказали ему. В то время это случилось со многими евреями. Активист Щаранский, пожалуй, самый известный из них. Он стал отказником еще раньше, папа знал о его протестах и о том, что он арестован КГБ. У папы была хорошая работа, но он превратился во врага государства. Его немедленно уволили из симфонического оркестра. – Рори поморщилась. – Власти могли придумать преступление, которое он якобы совершил, и бросить его за решетку. Если вы просили разрешение покинуть Советский Союз, не стоило ждать, что для вас расстелют красную ковровую дорожку. Однако, в конечном счете, после многочисленных треволнений он все-таки выбрался. Хотите услышать все это сейчас подробнее?
Джиневра понимала, что для Рори эта история очень много значит. Она очень много значила и для Джиневры. Эмоциональный груз прошлого лучше всего распределять по сеансам. Все невозможно обработать за один раз.
– Ты можешь оставить эту часть на потом.
Рори кивнула.
– Как только папа вырвался на свободу, он в конце концов выбрал Соединенные Штаты. Он хотел поехать в Техас, – Рори улыбнулась. – Он смотрел фильмы с Джоном Уэйном и мечтал стать ковбоем. Но оказалось, что ждать Техаса дольше, а Мичиган примет его сразу, поэтому он отправился в Детройт. Вскоре после того, как он приехал туда, он встретил мою маму, родился Макс. Потом я. Он всегда говорил, что мы помогли ему забыть все, что было в его прошлом.
Джиневра кивнула и что-то нацарапала в своем блокноте.
Он не забыл обо всем. Он просто не мог. Потому что тех туристов, которые вытащили Анселя, которые общались с ним за пределами Московской хоральной синагоги, он бы никогда не забыл.
Он бы не забыл итальянских близнецов по имени Джиневра и Орсола Эфрати.
У однояйцевых близнецов эмбрион делится вскоре после зачатия. После разделения эмбрионы продолжают делиться. С каждым новым разделением возрастает вероятность того, что ДНК конечного результата будет отличаться от ДНК, из которой он был получен.
Таким образом, однояйцевые близнецы могут выглядеть совершенно по-разному.
Орсола Эфрати родилась первой – как гласит семейное предание, розовой и милой. Затем, по словам Доменико – отца близнецов, кардиомонитор начал издавать бешеные звуковые сигналы. Второму ребенку было плохо. Пришлось вмешаться хирургически. В конце концов, появилась еще одна девочка, выглядевшая ужасно, потому что пуповина сдавила ей шею. Она посинела, ей не хватало воздуха. Ее нос даже тогда казался немного приплюснутым. Ее назвали Джиневрой.
Мать Орсолы и Джиневры не пережила их рождения.
Джиневра узнала, что ее мать умерла во время родов, только когда ей исполнилось семь. Она шла по коридору на завтрак и услышала, как Орсола говорит отцу:
– Я бы хотела, чтобы мама была здесь на празднике матери.
Джиневра замерла в холле, не в состоянии сдвинуться с места.
– Знаю, – ответил отец. – Я мечтаю об этом каждый день.
– Это несправедливо, – произнесла Орсола непривычно подавленным голосом. – Иногда я чувствую… О, мне не следует так говорить. Но это так тяжело жить без мамы. И иногда я даже… знаю, это жестоко, но я злюсь, что Джиневра есть, а мамы – нет. Это Джиневра убила маму! Потому что с ней все было в порядке – ты всегда это говорил, – пока не настала очередь родиться Джиневре…
Джиневра никогда не забудет, как она застыла, бесконечно ожидая ответа отца. Надеясь, молясь, чтобы он возразил сестре. Сказал ей в недвусмысленных выражениях, что Джиневра не виновата в смерти их матери.
Но вместо этого он только вздохнул.
– Иногда я тоже злюсь. Но гнев бесполезен,
Джиневра словно потеряла сознание. Все, что она помнила после, – как Орсола испекла бискотти и подала их сестре с улыбкой на лице, будто этого разговора вовсе не было. Но Джиневра не могла их есть. Она ничего не ела, по крайней мере целую неделю. Просто возила еду по своей тарелке. И ни ее отец, ни сестра этого не заметили.
