– Ты понимаешь, о чем я говорю, Орсола?
Никаких забав.
– Какие еще забавы? – спросила Орсола, невинно хлопая ресницами.
– О, я не знаю, – ответил Доменико. – За исключением… – Он строго посмотрел на нее, но затем в его взгляде появилась нежность, как это всегда происходило при общении с дочерью, которая была его отрадой. Зависть всколыхнулась в Джиневре, грозя вырваться наружу. Огромным усилием она сдержалась. – …как насчет того, чтобы не влюбляться? Только не в Москве, – рассеянно произнес Доменико, роясь в бумагах в кармане пиджака.
По лицу Орсолы пробежала тень.
– Ладно, – бодро сказала сестра. – Не волнуйся,
Доменико нахмурился, и Джиневра подумала, что он собирается сказать что-то суровое о том, что эти сценарии вовсе не были дикими, а Орсола – довольно наивна, но он лишь слегка улыбнулся, очевидно, успокоенный.
Джиневру, однако, слова сестры не убедили. Когда Эфрати вышли из машины и оказались в отеле с его потертой роскошью, великолепными красными бархатистыми дореволюционными коврами и мебелью, с портье в униформе с золотым шитьем, она задумалась о словах отца. Эта вероятность беспокоила ее.
Джиневра знала свою сестру, и она знала – по крайней мере теоретически – мужчин. Она бессчетное количество раз выгораживала Орсолу, когда та задерживалась допоздна, катаясь на заднем сиденье мопеда какого-нибудь парня, или в те бесконечные выходные, когда сестра уехала в Геную с молодым профессором, и Джиневра соврала отцу, что Орсола сверхурочно работает волонтером в больнице.
Где бы ни находилась Орсола, за ней следовали романтика и драма. Джиневра, по обыкновению, подумала, насколько другой была бы ее жизнь с такой неотразимой красотой, как у Орсолы, когда можно было бы идти по миру, оставляя след и привлекая внимание мужчин. Как Софи Лорен.
В отличие от человека, чьи шаги практически незаметны, человека с простыми, неправильными чертами лица, на которое никто не обращал внимания дважды.
Было очевидно, почему Доменико беспокоился именно об Орсоле. В конце концов, шанс, что Джиневра рискует навлечь на себя неприятности в любовной сфере, казался весьма призрачным.
Их гида из «Интуриста» звали Ольга – бодрая, лет сорока пяти, в потертых кремовых туфлях-лодочках и коричневом пальто-тренче, с глубокими морщинами на лбу и пухлыми розовыми губами. Ольга, сопровождая туристическую группу, в которой была Джиневра, передвигалась по Москве в ускоренном темпе, постоянно призывая поторопиться и одаривая обаятельной улыбкой. Казалось, она изо всех сил старалась убедить всех в доблести и превосходстве Советского Союза под страхом быть расстрелянной за провал своей миссии.
В потрясающем Большом театре Ольга провела группу по богато украшенному зрительному залу, с гордостью рассказывая, что именно здесь в 1922 году было провозглашено образование СССР. Рядом с Джиневрой шел американский турист по имени Гарольд из местечка под названием Миннесота. Гарольду было за шестьдесят, но они с Джиневрой признали друг в друге не просто попутчиков, а родственные души, и потому держались вместе. Вот и сейчас они с Гарольдом принялись перешептываться.
– Обратите внимание, она не сказала, что вскоре после революции правительство чуть не закрыло театр, – сказала Джиневра Гарольду, когда они проходили мимо красных бархатных занавесей с позолоченной каймой, которые закрывали ложу для первых лиц государства.
– Да, точно. Они хотели уничтожить все элементы буржуазной культуры. К счастью, им это не удалось в полной мере. Хотя они все еще доблестно пытаются переписать историю. Основная задача Ольги, похоже, заключается в том, чтобы не дать туристам ничего увидеть.
Джиневра улыбнулась и кивнула. Она не была полностью согласна, хотя и понимала, что, конечно, им показывали культивируемый образ СССР, который вряд ли соответствовал реальной жизни. Тем не менее, Джиневра была очарована Красной площадью и Кремлем, находившимися в квартале от их отеля, Оружейной палатой с самой большой коллекцией яиц Фаберже в мире, даже очередью в Мавзолей Ленина. Во время экскурсии Ольга существенно исказила влияние почитаемого вождя на мировую историю, не упомянув о множестве людей, убитых во время возглавляемой им революции и после установления большевистского режима. Но для Ольги дедушка Ленин и отец народов Сталин были на уровне Иисуса, а может быть, и выше.
И все же Джиневра восхищалась ее талантом рассказчика. Благодаря ему Джиневре не нужно было любить Ленина, чтобы понять тех, кто выстраивается в очередь, чтобы увидеть его. Ей было несложно проникнуться благоговением к этому обществу, которое так отличалось от ее собственного, наблюдая за людьми вокруг – за мужчиной, который поцеловал свою дочь в лоб и назвал ее
