Джиневра разбиралась в людях. Она любила наблюдать за ними, подмечать черты характера, слушать фрагменты разговоров и записывать все это в блокнот, который она всегда носила с собой в сумке. Джиневре нравилось наблюдать за американскими туристами, подслушивать, о чем они говорят. Орсоле же нравилось общаться с симпатичными американцами. Знание английского пригодилось в Москве обеим, поскольку русского они не знали. Между тем Джиневра также увлеченно изучала историю страны. Она читала об ужасах, творившихся при Ленине и Сталине, о заговоре врачей-евреев, о миллионах жизней, уничтоженных в Советском Союзе, – стране, границы которой простирались так далеко и широко, что это было почти непостижимо, если смотреть на нее на глобусе.
Был конец апреля, и воздух был более прохладным, чем в Риме, где на прилавках фермерских магазинов уже начали появляться артишоки и клубника. После десятиминутной прогулки Ольга повела группу к станции метро «Площадь Революции». Джиневре она показалась похожей на театр. Белые стены, темный гранит, бронзовые статуи и даже люстры – девушка была впечатлена всем. Общественный транспорт Рима был совсем не похож на этот. Перед поездкой отец объяснил ей, что советская столица, которую им предстоит увидеть, будет неоднозначной. Москва была достопримечательностью всей страны – все советские люди стремились жить там, потому что ее магазины были менее пустыми, а возможности трудоустройства – более широкими. Однако гражданам требовалось разрешение для того, чтобы постоянно проживать в Москве, если только они не родились там, или не поступили в учебное заведение, или им не посчастливилось создать семью с коренным жителем Москвы. Блестящая столица была создана для того, чтобы радовать правительственную элиту, а также демонстрировать туристам советское величие. Тем не менее идеальная облицовка порой скрывает трещины. Как, например, в отеле «Метрополь» – по-видимому, одном из лучших в стране – иногда не хватало горячей воды.
Несмотря на все советские особенности, энтузиазм Джиневры не угас. Эта поездка была самым волнующим событием в ее жизни – она позволила отвлечься от печали, которая, как она теперь поняла, окутывала их римскую квартиру, от постыдной зависти, всегда одолевавшей ее, жаждавшую красоты и очарования своей сестры. Из-за своей неполноценности, которую девушка ощущала каждое мгновение своей жизни, она считала само собой разумеющимся, что отец ожидал удачного замужества только от Орсолы. Из чего следовало, что Джиневра, стойкая Джиневра, не имея перспектив в браке, будет заботиться о нем, когда он состарится.
Теперь, пробираясь сквозь толпу, натыкаясь на женщин в модных колготках и мужчин в дорогих костюмах, сжимавших в руках дневной выпуск газеты «Правда», Джиневра была свободна от всего этого, от своего близнеца, даже от отца. Пока группа ждала поезда на платформе, Ольга без умолку болтала о том, как им повезло («Счастье невероятное», – поддразнил американец Гарольд с огоньком в глазах), что они попали в Москву на празднование Первого мая. Судя по всему, планировались демонстрация и военный парад, и Ольга излучала предвкушение и пыл, будто их пригласили на обед к королеве или к запуску космического корабля на Луну. Ближе к вечеру в ресторане под названием «Белград», расположенном напротив Министерства иностранных дел, они поужинали вкусными блинчиками и странным напитком под названием квас, напоминавшим кислое пиво. Затем Джиневра отправилась в туалет. В кабинке она огляделась и посмотрела на потолок в поисках скрытой камеры, прежде чем порыться в сумочке и убедиться, что антигосударственные материалы на месте. Ей было позволено владеть ими, но их распространение считалось преступлением. Это была религиозная атрибутика: молитвенный платок, работа Леона Уриса «Исход», открытки из Израиля.
Джиневра закрыла сумочку, и на мгновение к ней пришло осознание опасности миссии ее семьи. Она была немного напугана, но ни мгновения не думала о том, чтобы повернуть назад. Вся семья ее отца погибла в концентрационных лагерях. Джиневру ужасало то, что и теперь евреи продолжали страдать от советского режима, подвергались преследованиям. Впервые в жизни в душе Джиневры зажглась искра. И этот огонь зажегся не от любимой книги и возможности отвлечься, которую она давала, он подпитывался перспективой помочь своему народу. Она собиралась приложить все усилия, чтобы советские евреи смогли жить свободно, как они того хотели.
Джиневра вернулась к группе с невинным лицом. Однако она могла не стараться. Как обычно, никто даже не заметил, что она уходила.
