После торжественного построения я отправился в отпуск в Брайтон с двумя моими приятелями из Престона. Мы отлично провели время, за исключением того, что мои «крылышки», похоже, не произвели впечатления ни на одну девушку в этом приморском городке. Может быть, пятна на моем лице перевесили крылья на рукаве, потому что мне определенно никогда не везло. Затем, в конце моего отпуска, меня отправили домой, чтобы я провел неделю в вербовочном пункте Престона, как своего рода живая реклама того, какая замечательная жизнь в «Профессионалах». После этого я вернулся в Олдершот, и был включен в состав 1-го батальона Парашютного полка. Я был уже не рекрутом, а солдатом.
Я больше не был ни потенциальным эмигрантом в Австралию, ни скучающим подмастерьем столяра, ни кем-либо еще, кем я был или мог бы стать. За эти полгода я сильно изменился. У меня стало больше уважения к другим людям и появилось больше уважения к себе. Я стал более дисциплинированным, более крепким и подготовленным, чем когда-либо в своей жизни. У меня появилась работа и возможная карьера.
У меня даже была кличка, — в парабате у каждого должна быть кличка, однако мне потребовались годы, чтобы понять, почему взводной капрал для меня выбрал именно ее.
— Эй, — спросил он, — откуда ты?
Когда я сказал ему, что из Солфорда, он ответил:
— Тогда все. Ты Солфорд Билли.
Я никогда не слышал ни о каких Солфорд Билли, но с тех пор я больше не был Питером. Мое прозвище было «Билли», и именно на него я и откликался.
Затем, 20-го сентября 1970 года, вместе с остальной частью 1-го батальона меня отправили в Северную Ирландию. Жизнь уже никогда не будет прежней.
Дождь. Мелкая, настойчивая, жалкая морось, одна из тех, что скатываются по шее и, кажется, пропитывает одежду куда хуже, чем любой настоящий ливень, — вот что приветствовало нас в Северной Ирландии.
Я никогда раньше не бывал за границей, и хотя Северная Ирландия на самом деле не была «заграницей», в ней было странное ощущение чужеродности. Отчасти это было связано с языком. Когда я впервые приехал в Белфаст, мне потребовались недели, чтобы понять слова, которые произносили некоторые местные жители, — а ведь они должны были говорить по-английски. Хотя будь я проклят, если это звучало как английский язык, с которым я встречался раньше. На мой слух, это было больше похоже на удушение, чем на речь. Причем имейте в виду, что если честно, я сомневаюсь, что ольстерец найдет чистую солфордскую речь настолько же понятной.
Камуфлированные грузовики доставили нас в наши казармы в Белфасте. По дороге мы миновали ряды почти одинаковых домов из красного кирпича, покрытых копотью. Они стояли стена к стене, словно не имея достоинства стоять поодиночке. Я попытался представить Джорджа Беста, моего героя из «Манчестер Юнайтед», пинающего футбольный мяч на улице возле дома в Белфасте, где он вырос. Граффити — в основном политические лозунги — боролись за место на стенах и заборах. Самая дешевая форма рекламы, которую ИРА могла найти, она была повсюду: республиканские девизы иногда виднелись отдельно, иногда перечеркивались столь же подстрекательскими фразами лоялистов.
Тем не менее, когда мы останавливались на светофорах, люди, проходя мимо, улыбались нам. Одна старуха переложила трость в левую руку, а правой сделала крестное знамение. «Да благословит вас Бог, мальчики», — прошептала она, и даже я без труда ее понял.
Нам пришлось много раз нуждаться в благословении этой старой женщины, прежде чем два года спустя нас вернули на материк. К тому времени чашки чая, которые когда-то так любезно предлагали британским солдатам некоторые католики, с вероятностью пятьдесят на пятьдесят уже были отравлены крысиным ядом. Это был 1970 год, и «Смуте» — то есть тому последнему ее витку — было немногим больше года. У людей еще оставалась надежда, и в те дни многие католики видели в Британской армии своих избавителей от протестантских эксцессов; то же самое, хотя и обратным знаком, было верно для многих протестантов. Никто тогда не предполагал, что проблема резко обострится и продлится еще лет тридцать, а может и дольше. Как они могли поступить? Обычно человеку не свойственно предсказывать худшее.
Что касается меня, то я обнаружил, что одной из замечательных вещей в работе с хорошо отлаженным рабочим подразделением, спустя месяцы обучения, является прекращение бессмысленной херни. Хотя парашютисты были развернуты на службе так же ловко, как и любой гвардейский полк, дни бездумного «отбивания» наших постельных принадлежностей безвозвратно ушли. От нас по-прежнему требовалось подметать и натирать полы в казарме, но вместо того, чтобы каждый день ровнять постельное белье, мы просто заправляли постель и шли на работу.
