Глаз идола [сборник] полностью

— Да господи, Боггс! Это что такое? — возопил дядя Гилберт, когда карета остановилась. Отворив дверцу, он выглянул наружу. Наш кучер, худой длиннолицый кокни[66], обменивался крепкими словечками с кем-то невидимым. Через минуту все мы стояли у кареты, разглядывая преграду — труп коровы, полностью перегородивший проезд. Хозяин лавки, старьевщик, в грязном фартуке, объяснял, что чертова тварь рухнула тут и издохла, а он не может сдвинуть ее один. История была совершенно маловероятная, потому что корова смердела, и ноги ее торчали над раздутым брюхом. Однако какой-либо угрозы я не ощущал, пока не заметил, как Сент-Ив и Хасбро обмениваются какими-то сигналами, за чем последовало явление пистолета Гилберта.

Впереди виднелся лес мачт, вздымающихся над доками. Черный дым клубился над трубами пароходов — начинался прилив, и в следующие два-три часа ожидалась большая суета. Мне был виден свет луны на воде Канала всего в сорока футах от нас. Мы были очень близки к нашей цели, и мне пришла в голову простая, как мычание, мысль: а не перетащить ли нам свою поклажу на руках, оставив кучера разбираться с коровой?

Но не успела эта мысль возникнуть, как старьевщик метнулся в сторону и исчез за ближайшей открытой дверью. Никто из нас не был так глуп, чтоб преследовать его. Гилберт дернулся вправо-влево, отыскивая цель и ожидая беды. Табби стиснул свою дубинку, будто собрался пустить ее в ход, а Хасбро выхватил из-под сюртука свой пистолет. Тут же позади нас раздались шаги — подбегало четверо мужчин, а в переулке справа кто-то принялся лупить по сковородке. Кучер соскочил на мостовую и, вынуждая меня упасть на брусчатку, встал рядом со стариком, изготовившимся произвести выстрел. Громкий треск и вспышка пламени у дула — словно по волшебству, четверо исчезли в путанице двориков и переходов. Дверь «Веселой смолокурни» со стуком захлопнулась. Кто-то, кажется Табби, предупреждающе крикнул прямо перед тем, как тяжелый предмет грохнулся на мостовую совсем рядом со мной, зазвенело разбитое стекло — деревянный ящик с бутылками. Я взглянул вверх и заметил мужчину, присевшего за перилами на балконе третьего этажа. Хасбро вышиб щепу из перил. На мгновение воцарилась тишина, а затем раздался вопль из переулка — кто-то выкрикнул: «Ложись!..» — и тут же между нами грохнулся какой-то предмет, оказавшийся круглой черной бомбой с шипящим фитилем. Табби подхватил ее своей широченной ладонью, словно грейпфрут, и запустил в Канал, где она рванула с плеском и шипеньем, произведя небольшой гейзер.

Движение на улице полностью остановилось, и воцарилась тишина, полная тяжкой угрозы. Кроме далеких гудков проходивших поблизости судов, не долетало ни звука. Пять сотен фунтов мертвой гернсейской коровы всё еще лежали на дороге. В затишье я озаботился поисками хоть какого-то оружия, как и Сент-Ив, мы с ним перебежали к горе хлама перед теперь уже закрытой лавкой старьевщика.

Я схватил длинную, кованого железа рукоятку от формы для выпечки хлеба, а Сент-Ив подобрал трехногую табуретку и гнутую каминную кочергу. И немедленно, будто нападение было расписано по мизансценам и поставлено профессиональным хореографом, последовала новая атака; похоже, это были те же четверо, по которым стрелял Гилберт, четверо здоровых мускулистых громил в тельняшках портовых грузчиков, с лицами, закрытыми платками, появились прямо перед нами. Мы сделали пару шагов им навстречу — теперь труп коровы стал баррикадой, разделявшей группы; Хасбро и дядя Гилберт держали пистолеты на виду. Четверо атакующих были явно безумцами: нападать на пятерых вооруженных — шестерых, если считать кучера, который стоял, выразительно помахивая кнутом, и кончик его пощелкивал.

Табби крутанул своей дубинкой и крикнул:

— Ну давайте, ублюдки, чего застеснялись?

Но громилы топтались на месте, время от времени делая вид, что намереваются броситься в рукопашную, но не хотят перелезать через смердящий труп. А потом они рванули прочь, по двое в каждую сторону. Я очень боялся, что старик перестреляет их как собак, но он, благослови его Господь, был слишком чувствителен, чтобы совершить продуманное убийство.

Услышав звук чего-то приземлившегося позади меня, я подумал о бомбе и крутанулся — горло перехватило от ужаса. Но это оказался карлик, стремительно улепетывающий по улице с гладстоновским саквояжем Гилберта, который он утащил из кареты, брошенной нами из-за уличного представления. Мы с Табби кинулись в погоню, но дядя Гилберт свистом остановил нас и жестом вернул обратно.

— Твой саквояж… — начал было Табби, однако старик покачал головой и хлопнул себя по пальто.

— Я снова надул мерзавцев, — пояснил он, когда все подошли. — Пусть забирают сумку, да? Почему бы нет? Там ни одной, черт ее подери, ценной вещи. Все их фокусы были просто для отвлечения внимания, понимаете? Кроме разве что адской машины, хлопушки, которой пенни цена, — но твою храбрость, Табби, ничто не обесценивает. Величайшая храбрость, сказал бы я, или акт совершеннейшей глупости, если бы она оторвала тебе голову, ха-ха-ха.