Глаз идола [сборник] полностью

— Серебро Сидни, — сказала она. — Столовое серебро и канделябр.

Затем она достала сумочку с застежками и отщелкнула их.

— Драгоценности — драгоценности Сидни — и изрядное количество монет. Вот еще моя брошь и мое ожерелье…

— Ты ползучий кусок грязи! — Табби грозно занес дубинку над головой Помазка. Тот съежился, уверенный, что сейчас его ударят, но Элис покачала головой.

— В дом его, — сказала она, — быстро.

Не подумав, я схватил Помазка за ворот пальто, крутанул кистью и вздернул его на ноги. Но быстрее, чем я успел что-то сказать, он выхватил из ножен в сапоге короткий клинок и полоснул меня по руке, распоров рукав моего пальто. Я ощутил, как лезвие рассекло кожу, затем острую боль и горячую кровь на предплечье. От неожиданности я разжал руки, отшатнулся и тяжело сел. А Помазок по-заячьи стремительно метнулся в заросли. Табби кинулся в погоню, но скорость была неравной, и когда я присоединился, капая кровью, Помазок уже исчез в сумраке леса.

Вскоре вернулся Табби, казавшийся совершенно несчастным. Я не мог ничего сделать, кроме как произнести извинения, хотя, разумеется, смысла в них не было. Никто из нас не заметил ножа, и всё могло окончиться гораздо хуже.

— Я в порядке, — заверил я Элис, заметив, как она встревожена. И, зажав рану как можно крепче, я подарил ей лучшую из своих улыбок.

Не говоря ни слова, мы вошли в хижину. Фонарь Помазка всё еще горел там, где стоял, когда Табби вынес дверь, которая валялась поперек проема. Комната была завалена крадеными вещами — фарфором, безделушками, картинами, мехами и разной одеждой. Помазок был усердным воришкой. Как он рассчитывал скрыться со всем этим добром, ума не приложу, разве что поблизости ждала телега. Возможно, вернулся только за деньгами и драгоценностями… Однако времени на разгадывание этой загадки у нас не было — возможно, почтовая карета уже готова к отправлению. Болтаясь здесь, мы рискуем привлечь к себе внимание и даже отстать.

Элис обработала мою рану джином, соорудила перевязь из шелкового шарфа, и мы выбрались через заднюю дверь, аккуратно закрыв ее за собой. Элис несла холщовую сумку. Я чувствовал себя превосходно, несмотря на располосованную руку. Мы вернули украденное у Элис и ее племянницы и получили еще две асбестовые шапки в придачу. Мы не прекратили раз и навсегда злодейства Помазка, но поубавили ему ветра в парусах — настоящий прогресс, как по мне, и вся работа заняла лишь полчаса.

Карета ждала во дворе, лошади топали и фыркали, с юга дул свежий ветер со слабым привкусом соли. Джон Гантер с весьма взволнованным видом стоял у нашего багажа. Увидев нас, он, помахивая чем-то вроде мятого конверта, помчался навстречу.

— Мне это сразу, как вы ушли к Помазку, человек один дал, — сообщил мальчик. — Уродливый такой, голова с луну.

— Одет в коричневый твид? — уточнил я.

— Ага, точно.

— Коробейник! — вынес вердикт Табби.

Элис достала из конверта увеличенную фотографию и поднесла ее к газовому фонарю, чтобы разглядеть. И в ту же минуту что-то случилось с ее лицом — оно побелело до прозрачности, став таким, как час назад, когда Элис упала в обморок в гостинице. Потом она овладела собой и протянула отвратительно воняющий химикалиями снимок мне. И я увидел Лэнгдона Сент-Ива, лежащего в деревянном гробу. Но не мертвого, как поначалу мне показалось, а в состоянии помешательства: глаза его были распахнуты неестественно широко, словно он видел какой-то нисходящий на него ужас, руки подняты, пальцы скрючены так, что казались когтями. Внизу на фото кто-то грязным пером нацарапал: «Маяк Бель-Ту. Одиннадцать утра. Приносите камень».

Суть была ясна. Они не выдвигали своих требований раньше, например отправив послание с убегающей из Хитфилда Элис, потому что намеревались усилить его, подчеркнуть фотографией, которая была мерзостно непристойна. Они сделали это довольно быстро — предугадав к тому же наши ходы, а мы-то, идиоты, воображали, что действуем самостоятельно, но на самом деле неизбежно следовали чужой воле.

Я держал фотографию в пламени газового фонаря, пока она не вспыхнула и не сгорела до половины, опалив мне пальцы, а после швырнул ее на булыжник двора и растоптал. Мое еще недавно приподнятое настроение испортилось. Я жалел, что позволил Помазку обыграть себя. Что Табби не дал мне уйти в Хитфилд одному. Что не был в гостинице, когда Коробейник принес фотографию. Ночь внезапно обернулась бурей сожалений. Я говорил себе, что могу еще увидеть всю эту компанию мерзавцев болтающейся на виселице, но это было слабое утешение.

Элис очень спокойно попросила Джона оказать нам еще одну услугу. Она даже сумела улыбнуться мальчугану, уставившемуся на мое окровавленное пальто с немым вопросом. После нашего отъезда, объяснила Джону Элис, ему следует отыскать констебля и рассказать, что, прогуливаясь неподалеку, он увидел, как кто-то выскочил из дома Помазка, причем дверь была окончательно сорвана с петель, и побежал вниз по склону холма. Она вложила монету в ладонь мальчика, и тот кивнул в знак согласия.