Глаз идола [сборник] полностью

— Доктор обязательно оценит ваше сотрудничество, мистер Гудсон, уж это непременно. Он щедрый человек, наш доктор, щедрый. Никого нет щедрее, когда работа сделана хорошо, — Коробейник пристально глядел на Гудсона, явно обдумывавшего свое поведение. Через секунду, заглотив пережеванное, громила с недовольным видом залез в фургон и вытащил кусок веревки; одна его рука по-прежнему болталась на перевязи. Он неуклюже сложил скользящую петлю, подошел к Сент-Иву и, накинув веревку ему на шею, затянул потуже. Теперь пришел черед рук — Гудсон развязал их, пронзая пленника мрачным взглядом.

— Встал и пошел, парень, — велел он, натягивая веревку, и Сент-Иву пришлось кое-как подняться на ноги, чтобы не быть задушенным. Он раздумывал, как бы ловчее отблагодарить наемников Нарбондо коротким броском в лес. Сент-Ив покосился на Гудсона, стараясь оценить, удастся ли повалить громилу, причинив ему как можно больший урон, прежде чем Коробейник вмешается в схватку. Похоже, вряд ли — Гудсон несколько раз намотал веревку на здоровую руку и, без сомнения, удержал бы пленника на поводке, крепко затянув петлю при малейшем намеке на неверное движение. Со спутанными ногами шансов взять верх нет, но даже в этой ситуации стоит предпринять хоть что-то, как только счет немного уравняется.

Когда они снова вернулись на поляну, Коробейник стоял возле фургона, доливая в чашку бренди. Он приветливо кивнул Сент-Иву:

— Глоточек перед сном, профессор? Лучше выпить, пока руки свободны. Это будет выглядеть достойнее.

Ясно, что вопрос был командой. Сент-Ив принял чашку, делая вид, что вне себя от счастья, попробовал бренди и, едва не выплюнув глоток из-за горького привкуса хлорала, со словами:

— Ваше здоровье! — выплеснул отравленный напиток в лицо Коробейнику.

Потом, развернувшись лицом к Гудсону, Сент-Ив вцепился в веревку и, рванув на себя, врезал потерявшему устойчивость громиле коленом в нос с такой силой, что голова того запрокинулась и он рухнул на спину с по-прежнему с намотанной на руку веревкой. В результате Сент-Ива потянуло вперед, несмотря на отчаянные попытки освободиться. Руки Коробейника сомкнулись у него на груди, и он полетел на землю, успев последним ударом впечатать каблук в лоб Гудсона.

Побитый громила с трудом поднялся на ноги, из носа у него лилась кровь.

— Подержи-ка его, Коробейник, — рявкнул он.

Закрепив еще туже веревку на здоровой руке, он отвел ее назад и резко ударил Сент-Ива в скулу; удар рассек кожу. Он ударил бы еще раз, если бы Коробейник не оттащил его.

— Хватит! Поди, принеси воронку. Нет, лучше весь ранец. Давай сюда поводок.

Коробейник снова повалил Сент-Ива на землю и быстро связал ему руки за спиной той же веревкой, что обвивала его шею. Потом ухватил за пояс, приподнял и затолкал в фургон, всё еще жмурясь от едкого бренди.

— В ваших интересах вести себя тихо, профессор, иначе я разрешу Гудсону обойтись с вами по-своему. Вот так. А теперь ложитесь-ка сюда на солому.

Он понадежнее связал Сент-Иву ноги, затянув узлы на совесть, и сходил за валявшейся в грязи чашкой. Приняв от Гудсона ранец, Коробейник вынул оттуда бутылку французского коньяка, бутылочку поменьше, явно от аптекаря, и воронку с длинным носиком. Постучал чашкой о борт фургона, сбивая грязь, и налил туда коньяка с приличной порцией хлорала. Сент-Ив лежал, глядя на луну, взвешивая шансы и не видя реальной возможности хоть что-то предпринять. Сопротивление бесполезно. На этот раз лучше уступить. Когда Коробейник велел ему открыть рот, он подчинился, и в его горле оказался кончик воронки, через которую внутрь устремился обильно сдобренный хлоралом коньяк. Хотя ядовитый напиток и миновал язык, Сент-Ив едва не задохнулся от пахучей горечи отравы.

Дверца была поднята, холстина опущена, и он оказался лежащим во мраке; голова раскалывалась от боли, издалека долетали какие-то звуки — крики ночных птиц, звяканье чашек и стук складываемого столика. Сент-Ив подвигал челюстью и успокоился — несмотря на боль, она не была сломана, а вот хлорал начинал действовать, и это расстраивало.

Фургон снова тронулся, и очень скоро Сент-Ив заскользил в наркотическую тьму. Последние искры его разума были обращены к друзьям — они где-то рядом, и Элис с ними, в безопасности.

Мы увидели дом сэра Гилберта Фробишера, дядюшки Табби, с середины ясеневой аллеи — просторный георгианский дом с тремя рядами окон. Первый этаж выглядел достаточно вместительным, чтобы расквартировать там роту морских пехотинцев, на каминной трубы валил дым, что было добрым знаком. Рядом были большой пруд, в котором отражалась луна, лодочный сарай и причал с коллекцией тесно пришвартованных гребных лодок.

— Дядя Гилберт чистой воды лодочник! — И Табби громко расхохотался над своим неуклюжим каламбуром.