Глаз идола [сборник] полностью

Он встал со своего кресла, подскочил к стене, снял саблю, рассек ею воздух и принялся наступать на высокий застекленный дубовый комод, полный хрусталя, словно собираясь разрубить его на части. Я подумал о Табби перед чучелом кабана в Клубе исследователей. Как я уже говорил, мне нравился дядюшка Гилберт, но он явно был легковозбудим. Однако мой прямой отказ прозвучал бы не по-джентльменски, поэтому я надеялся, что Табби придумает что-нибудь, чтобы сбить родственника со следа.

— Ты же знал Герцога Хомяков, дядя? — спросил Табби, пока Барлоу снова наполнял вином наши бокалы.

— Ты имеешь в виду лорда Басби? Конечно, мы были знакомы. Вместе учились в Кембридже до того, как нас выставили из-за недопонимания, что такое прекрасный пол, ха-ха. Прошу прощения, — обратился он к Элис, — и вполовину не такой прекрасный, как вы, моя дорогая. Тем не менее я безмерно сожалел об отчислении, но быстро оправился, поскольку никогда не был склонен к наукам. А вот для бедного Басби это было тяжело, потому что он был ужасно чувствительным юношей. Каждая мелкая обида обрушивалась на него, как удар. Он стал легкой добычей для проныр-журналистов — эти их мерзкие заметки о Герцоге Хомяков!.. Хотя у него и в самом деле были весьма вместительные щеки. Он проделывал такой фокус: набивал их половинками грецких орехов, а затем поедал те один за другим, пока мы сидели в часовне. И ничего смешного в этом не видел, понимаете ли! Можно было не делиться с другими и грызть орехи во время проповеди. Бедняга Басби после этого скандала потерпел много неудач и стал этаким ученым отшельником. Я очень скверно себя чувствовал, когда прочел, что его убили. А что у него общего с нашей миссией?

Я пересказал ему всё, что знал, — о пруссаках, об экспериментальных лучах Басби, которые, по слухам, искривлялись, уходя за горизонт, и таким образом становились невероятно опасными, об ощутимом страхе ученого: когда мы с ним впервые встретились, он вел себя словно мышь, ожидающая неминуемого появления змеи. В тот раз он спрятался на верхнем этаже гостиницы в холмах, с видом на залив Скарборо. Настоящее логово проституток и уличных воров, но Басби пришлись по душе скрытые переходы. Всё в его лаборатории было установлено на специально сконструированных подставках из прочных деревянных ящиков, поэтому могло быть упаковано и увезено прочь за минуты.

В тот раз я был свидетелем действия сапфирового луча, — это разящий луч, сгенерированный устройством, которое Басби определил как «преобразующая лампа». Свет метался внутри цилиндра, вмещавшего сапфир, пока не вырвался узким потоком голубого света — «укрощенной радиации», как сказал Басби, хотя для меня это словосочетание было сущей бессмыслицей. Луч сорвал стеклянное пресс-папье со стола перед лампой и пронес его сквозь открытое окно куда-то в море. Оно исчезло в глубине без видимых брызг и было, насколько я понял, вбито в морское дно. В результате кристаллическая структура сапфира разрушилась, деградировала, поскольку являлась результатом «несовершенного гидротермического синтеза», — почему это данное Баксби определение осело в моем уме, сказать не могу. Кристаллы от матушки-природы, проще говоря, были низкого качества. Словом, эксперимент оказался весьма затратным (расходы, очевидно, несли пруссаки), но он поразил Сент-Ива. Мне не хватало научных познаний, чтобы он поразил и меня.

Мы договорились встретиться с герцогом на следующий день. Я полагаю, Сент-Ив хотел побеседовать по поводу этих пруссаков, попытаться деликатно вразумить ученого, но Басби, возможно предвидя нечто подобное, наутро исчез из гостиницы со всем своим имуществом. Я не имел понятия, что Басби доверил Сент-Иву сведения об упрочненном изумруде, и это было правильно. Чудовищная штука во всех смыслах слова, которую лучше держать в секрете. Чуть позже мы с Сент-Ивом нашли Басби мертвым на верхней площадке декоративной башни в Северном Кенте.

Дядюшка Гилберт покачивал головой в знак горя и изумления. Но когда речь зашла об изумруде, глаза его засияли неподдельным любопытством школяра, а когда Хасбро вынул из мешочка с завязками зеленый кристалл и положил его на стол, расширились до предела. Огромный образец, отметил я как человек, несколько лет назад владевший гигантским изумрудом, который заказал огранить для свадебного подарка Дороти Кибл, своей суженой. Но рядом с искусственным изумрудом Басби, размером как раз с ладонь Хасбро, мой казался бы кусочком сахара. Странно плоский, ограненный, видимо, совсем не ради красоты. В нем было что-то почти угрожающее, как в ядовитой жабе или, по пословице, в дурном ветре, не приносящем добра. Элис, как я заметил, не пожелала взглянуть на камень. Хасбро убрал его в мешочек.

— А что ты нам скажешь о маяке, дядя? — спросил Табби, обгладывая косточку фазана.