На умеренной скорости в девять с половиной узлов мы проходим мимо острова Раггед, каменистого холма с припорошенной снегом седловиной, щебенчатые вершины которого поросли деревьями. Здесь в защищенных прибрежных водах начинается переходная зона, где открытый океан, все еще достаточно далекий, впервые дает о себе знать – желудок реагирует сразу. Богатая пищей граница двух водных масс привлекает разнообразных птиц: здесь и сизые качурки, и внушительные стаи толстоклювых (
Шкиперы и члены экипажей в большинстве своем не понаслышке знакомы с морской болезнью. Многие испытывают ее регулярно. Приятно знать, что я в хорошей компании. Едва остров Раггед остается позади, мы начинаем отчетливо чувствовать ритм бегущих по морю волн, которые держали нас в порту целых два дня. Очень скоро решимость и хорошее самочувствие покидают меня. При всем желании майское море на Аляске спокойным не назовешь. Я принимаю таблетку от морской болезни. Но уже слишком поздно. Она – как и мой обед – не задерживается в желудке надолго. Пока меня рвет на корме, налетает огромная холодная волна, которая накрывает меня, чем лишь усугубляет мои недолгие страдания, но мне хотя бы не приходится убирать за собой.
Спустя мгновенье море вновь атакует, и потоки воды заливают всю палубу «Масоник», но лишь для того, чтобы нехотя покинуть ее через шпигаты. Вода струится прочь, огибая мои ноги, отчего возникает ощущение, будто я перехожу реку вброд, хотя скорее это напоминает потопление.
Серый свет, снегопад, холод, плохая видимость и самочувствие под стать – все это навевает тоскливые предчувствия. В десятом часу вечера при медленно затухающем свете дня в пенном зеленом кильватере шхуны появляется темноспинный альбатрос.
В неверном свете аляскинских сумерек на миг возникает ощущение, что мы с альбатросом парим где-то на границе наших миров.
А тем временем птенец Амелии страдает от жары под палящим солнцем тропиков. Верится с трудом. Ослепительные пляжи и сверкающие лагуны Френч-Фригат-Шолс здесь кажутся давно забытым сном. Интересно, испытывает ли нечто подобное Амелия? Прямо сейчас она путешествует на восток вдоль верхнего края Северо-Тихоокеанского течения, почти в трех с лишним тысячах километров от острова Терн. Своим волнообразным полетом она будто сшивает вместе два этих мира, тем самым давая мне интуитивно осознать, как тесно на самом деле сообщаются между собой обширные просторы нашей планеты. Мои возвышенные размышления прерывает новый приступ морской болезни. К тому времени, когда я вновь поднимаю голову, альбатрос уже исчез из виду в морозных, снежных сумерках.
Марк слушает у себя в рубке оперу Вивальди. Вода и музыка хорошо дополняют друг друга, потому что обе обладают текучестью. Музыка – искусство весьма абстрактное, и рыбный промысел тоже. Волны всего лишь задают ритм, все остальное – оркестровка. Подобно композитору, рыбак живет в реальном мире, но трудится в воображаемой вселенной, которая навсегда скрыта от глаз. В музыке успех партитуры кроется в ее способности воздействовать на ваши чувства. Шкипер достигает цели, когда рыба из другого измерения оказывается на палубе перед вами.
Я решаю составить Марку компанию, к тому же отсюда до палубы можно добраться быстрее, чем с камбуза. Поскольку желудок у меня ничего не принимает, я обхожусь всего несколькими глотками подслащенной воды, и от того, что к еде меня теперь совсем не тянет, чувствую себя не в своей тарелке.
Сказать по правде, я удивлен, что меня так сильно укачивает. Море сейчас отнюдь не такое бурное.
– Мы называем такие внезапные продолжительные приступы морской болезни корабельным шоком, – говорит Марк. – Здесь такое часто случается.
