Отлично. Мне в голову приходит мысль, что отслужившие свое мачты на старой шхуне теперь выполняют роль рычагов, которые раскачивают «Масоник», усиливая колебания волн вместо того, чтобы гасить их. Надеюсь, что это верное объяснение. Думать, что дело в моей слабости, мне совсем не хочется.
Команда продолжает наживлять ярусы. В основном работают молча. Они давным-давно рассказали друг другу все байки. Крючок и наживка. Крючок и наживка. Крючок и наживка. И так 2700 раз, после чего – при условии что все в команде работали одинаково хорошо – вы на день готовы к промыслу.
Наш путь лежит мимо острова Кадьяк. На нем взмывают ввысь массивные утесы, одетые густой зеленью деревьев. Граница леса видна даже отсюда. Здесь обитают самые крупные на свете бурые медведи – кадьяки (
Несколько белокрылых морских свиней (
На исходе длинного дня на фоне закатного неба вырисовывается беспорядочная стая серых буревестников. Петляя из стороны в сторону, они будто бы выписывают восхитительные и живописные очертания самой жизни.
Мы продолжаем наш путь, пока мир медленно отворачивается своей округлой спиной от солнца. Когда планета, совершив полный оборот, встречает новый день, мы по-прежнему плывем. Мы встречаем второй закат и вновь оказываемся под покровом ночи. После 36 часов непрерывной работы двигателя все берега, все скалы и островки остаются далеко за темным горизонтом. Поскольку морская болезнь нарушила привычный для меня цикл сна и бодрствования, я утратил всякое чувство времени и плохо понимаю, что мне теперь делать.
Марк положил мне на полку сборник стихов Филипа Левина. Поэзия Левина посвящена рабочему классу, обитателям индустриальных городов, но здесь его голос звучит на удивление кстати. Когда вы много дней подряд плывете по морю под чьим-то началом, то больше всего вас сбивает с толку невозможность контролировать происходящее, неспособность понять, где именно вы находитесь. Сейчас, когда я на время утратил контроль над собственной жизнью и, невзирая на неведомые опасности, доверился Марку и устремился с ним неведомо куда, я читаю стихи о рабочих и слышу в них предостережение: «Куда он направляется и кто он – он не спрашивает себя об этом. Он не знает и не знает, что это имеет значение». Слишком поздно; я знаю, что теперь это не имеет никакого значения.
В окружении водной стихии, которая готова в любой момент отнять жизнь и из которой эти люди черпают средства к существованию, мой сон стал беспокойным и прерывистым. Марк говорит, что в море плохой сон – дело обычное. Тревожно лежать на тесной койке, зная, что несмолкающий плеск волн всего в нескольких сантиметрах от вас за состарившимися досками, к которым прижата подушка, – это голос прожорливого, бесстрастного океана, готового поглотить вас при первой же удобной возможности. В мой томительный, муторный сон просачиваются строки из стихотворения Левина «Моя могила»:
За ночь мы пересекли область, которая называется отмелью Альбатросов. До появления сонаров птицы служили главным ориентиром резкого перепада глубины с 55 метров до километра. Они безошибочно находят эту границу по запаху скоплений планктона, который поднимается из глубин на относительное мелководье. Просто так с борта не разглядишь, зато наши навигационные приборы отлично фиксируют и выводят на мерцающие в темноте рубки экраны отчетливое изображение впадины, где на протяжении трех километров дно опускается с 440 до 730 метров. Суммируя знания из трех разных областей, Марк как ни в чем не бывало сообщает:
– Здесь, в низине, течение слабое, и поэтому рыба тут водится в изобилии, ее никуда не сносит.
Марк научился чувствовать море, для меня же кругом просто вода.
