– Ребята в экипаже подобрались боевые. Мы отлично ладили и понимали друг друга с полуслова. Но сейчас я уже на такое не решусь. Ни за что. Слишком уж тяжело и опасно, но в то время выбирать нам было не из чего – понимаете, о чем я?
Я иронично замечаю, что такие условия закаляют характер.
– А мы и так все были с характером, – говорит он. – Это теперь я стал жутким занудой.
Келу запомнилось первое плавание на «Масоник», потому что тогда он познакомился с командой профессионалов, которые хорошо делают свое дело.
– Да, что ни говори, а рейс нам удался! – добавляет Марк и поясняет специально для меня: – Мы чуть ли не во льды забрались.
– А потом в порту к нам на борт поднялась очаровательная леди из береговой охраны.
– О, она была великолепна, – говорит Тим. – Не помните, как ее звали?
– Мы только вернулись из недельного плавания, все чумазые с головы до ног, – рассказывает Кел. – И тут в рубку вплывает она, снимает с головы шлем и… из-под него рассыпаются каскады роскошных светло-русых локонов, а воздух вокруг наполняется ароматом шампуня. Мы замерли от восхищения!
– Точно-точно, и готовы были бесконечно заполнять всякие бумажки, лишь бы она подольше не уходила, – говорит Тим.
Мы дружно смеемся.
Шон рассказывает, как однажды январской ночью их судно настигла страшная буря, ветер дул со скоростью 160 километров в час и волны поднимались метров на десять. За штурвалом «Масоник» в тот момент находился отчим Шона, Карл Ведо.
– Карл едва успел разбудить нас, чтобы мы закрепили все вещи на судне. Он десять часов кряду простоял у штурвала, пытаясь найти подходящий остров, чтобы укрыться за ним от ветра. Я предложил ему принести снизу чего-нибудь перекусить. В камбузе плескалась вода; резиновые коврики на палубе забились в шпигаты и закупорили их, мешая оттоку воды. Но я все равно притащил ему бутерброд, а он даже откусить не успел, кричит мне: «Держись покрепче!» – и отключает двигатель. Нас подхватило огромной волной и подняло на самый гребень. А как только мы начали спускаться с нее, нас накрыло новой – бам! Судно легло на бок. Рубка ударилась о поверхность океана, стекла разбились вдребезги, вода хлынула внутрь, и повсюду завыли сирены. Ничего страшнее этого со мной не случалось.
Он мотает головой, будто отгоняя от себя воспоминания, и продолжает:
– Через несколько секунд, которые показались мне вечностью, судно медленно вернулось в вертикальное положение. Единственное, что можно сделать в такой ситуации, – это держать нос корабля против волны. Карл стоял у штурвала, не давая ему изменить направление, пока не стих шторм. Нам еще повезло, что суша осталась далеко позади: несмотря на то что Карл целые сутки не выходил из рубки, стараясь вести судно вперед, ветром и волнами нас отбросило назад почти на тридцать километров. Ох, натерпелись мы тогда страху. Наш радар приказал долго жить. Так что возвращаться в Датч-Харбор пришлось уже без него. Пройти этот участок ночью довольно сложно. Поэтому Карл выставил нас всех дозорными на носу. Такой вот радар из людей, – смеется он, – как в старые добрые времена.
– В каком году это было? – спрашивает Тим.
– В последний год дерби.
В последний год дерби люди выходили в море, даже когда велика была вероятность утонуть. Выжившие заработали примерно половину того, что получают рыбаки в наши дни.
В половине одиннадцатого вечера еще не совсем стемнело. Но команда завершает работу, потому что торопиться им некуда.
– Во времена дерби мы спешили куда больше, а спали меньше, – говорит мне Кел. – Мы, что называется, крутились как белки в колесе. Теперь улов ведется очень расслабленно.
Подъем до зари, физический труд и смены по 18 часов – далеко не каждый назовет такой режим расслабленным, но все относительно. Мы снимаем склизкие рабочие костюмы и пахучей толпой втискиваемся в пространство камбуза. После нескольких дней пути и моя одежда, и я сам источаем смесь характерных запахов, заглушить которую может разве что груз нарезанной сельди и кальмаров и не менее вонючие спутники. К счастью, здесь нет недостатка ни в том ни в другом. Марк заявляет, что, как только доберется до порта, тут же примет душ, даже если он ему будет не нужен. Призвав на помощь историю, Тим напоминает, что Римская империя пришла в упадок из-за теплых ванн, и добавляет, что принимать душ – удел мягкотелых неженок.
Количество грязной, сырой, пахучей одежды, которая гроздьями свисает с натянутых между коек веревок, растет с каждым днем. На прищепках у плиты сохнут перчатки. Такое ощущение, что земное притяжение действует на камбузе с удвоенной силой. На пол валятся тарелки и бутылки, Кел собирает с пола раскатившийся из миски картофель, который мы недавно начистили, и заново моет его в раковине. Передвигаться по битком набитому вещами пространству и найти в такой тесноте место за столом становится все сложнее.
