Глориаль полностью

– До некоторой степени верно. Но! Вашим Подсознанием контролируется ваше Надсознание. Например, в такие моменты. Вам следует это понимать, чтобы вы отдавали себе отчет в мгновения, когда более всего нуждаетесь в рассудительности.

– Мои сознательные уровни – это что, конструкт?

– Отчасти. Анатомический театр, который искренне уверен, будто, кроме него, на сцене личности больше ничего нет.

– Хорошо же… – Редвинг закипал от гнева.

Он решил отпарировать подколкой, которую услышал лишь недавно:

– Если самосознание – иллюзия, то кого дурачат?

– Того, кто сейчас говорит. Вас.

И нахлынуло.

…из ниоткуда выскочили желания, мысли, потребности, ветвящиеся, подобно летним молниям, по всей протяжанности его здравомыслящего естества, так что не имел он выбора, кроме как слиться с ними, как ни яростны и стремительны оказались они. Слияние произошло так быстро, что идеи, мысли, воспоминания стали сталкивающимися в воздухе дрожащими, размытыми стрелами; они пружинили и щетинились оперениями, рикошетировали, застревали в «том, кто сейчас говорит», а Вивьен ожила и пустилась к нему сквозь клубящийся шлейф пара, сталкиваясь с его мыслями, пока он стремился добыть воспоминания, больше не причиняющие боли, воззвать к подвластной ему смерти; затем желание к Вивьен воспылало снова; воспоминания всегда остаются воспоминаниями – сейчас; преимущественно смешанные со сдавленной болью или радостью, они опускаются на места и выдают прошлое…

Вивьен схватила Редвинга в объятия и затрясла, но голова его падала на грудь, и привести его в чувство не удавалось.

– Ты что наделал? – заорала она Крутиле.

– Он должен узреть глубины своего естества.

– А почему он тогда слюни пускает?

– Ты попробуй его удерживать, но постарайся не заговаривать с ним.

Она обхватила Редвинга руками и ногами, заключила в кокон, внутри которого его тело теперь сотрясали всхлипы.

…они ринулись ему навстречу, как скоростной поезд из образов, терпящий крушение: чудовищные формы, точно из абортария – потные, ворчливые, возникали они из мрачной бездны тысячелетий, крались на четвереньках, хрюкали, пыхтели; млекопитающие и даже предшественники млекопитающих… формы, так и не обретшие окончательной реализации в дискретных организмах, наслаивались друг на друга, разбрызгивались, он не понимал, где конец одного и начало другого, это было ужасно: призрачная блестящая плоть… щупальца сматывались и присасывались, разматывались и сокращались, стоны, глаза-щелки без век, жутко колышущиеся на тонких стебельках плоти… громоздкие грубые горы плоти, чешуйчатые схроны, жуткие кусачие шипастые перья, пленка желтых токсинов, сегментированные острые хвосты, кряжистые рога, нездорово-желтые клыки, сверкающие когти… ароматные и ядовитые запахи, толстолапые косопалые твари, толстые брови, острые желтые зубы, шишки вместо суставов, бугры вместо коленей, тошнотная ирризация по бледному желатиновому подбрюшью, на коже поблескивают омерзительные пленчатые чешуйки…

…а инопланетянка сплеталась со всеми этими предковыми воспоминаниями, мнимыми ужасами: ее толстые широкие поросячьи уши, нос, похожий на рыльце, все мерзости ее обширных телес… всё это пробуждало в нем предельное отвращение, желчь подкатывала к горлу… ее жуткая зияющая пасть, ее лыба, как у той толстухи на пляже, которая оседлала меня, сдавила горами белой расплывшейся плоти, придушила, не могу дышать, она катается по мне, маленькому, удивленному, хихикает и трется своим телом обо всё мое тело, ее кислые выделения заставляют меня поперхнуться…

Крутила проговорил:

– Следи за хищниками.

Вивьен окружила стая рассерженных птиц. Они стали тыкать ее клювами и пронзительно галдеть. Она расталкивала их. Налетали новые. Метили ей в глаза. Она наносила им тяжелые удары. Резкий укус распорол кожу на спине. Вивьен вскрикнула. Одна птица захватила метким клювом кончик ее языка.

…и вот она, обнаженная память… женщина на пляже, а он совсем малыш…

…нужно снова про нее забыть… подумай о чем-то другом…

…тени пауков, мелькающие на покрытой кратерами поверхности луны, невежда Эшли, который поэзии от рецепта тушеной капусты не отличит, странно, что я еще не ссохся за столетия ожидания своей очереди, телескопы времени, угрызения совести, тонущие мечты и грезы, их уносит великая река, они как лодки, борющиеся с потоком, обреченные исчезнуть, без следа слиться с прошлым, где рождены, эпохой, где лишь молодым суждена достойная смерть, утонуть, быть может, в каком-то ужасающе глубоком потоке, в море, о, море алой тоски и ужаса…