…гребаные птицы приближаются к ней, он это видит, ныряют к ней, кричат, воркуют, машут уродливыми клювами, а он застыл в ледяной неподвижности, способный пошевелить лишь взором; потом птицы с воплем уносятся, потому что не всякий опыт приносит результат, да? – и вот оно, речное течение, тема которого – ты, смотришь спектакль на сцене, вокруг коей твое мысленное око увлеченно возводит затхлые подвальные стены тайн. «Мне кажется, это какая-то неправильная сказка», – ухитряется сказать Редвинг и чувствует слабое нажатие пальца на спуск; он сжимает крепкой хваткой пушку, которую отложил было, но какая-то часть его – и снова не он сам на экране сознания – снова цапнула оружие, так что рукоятка теперь целует его пальцы – без страсти, словно старая любовь, чьи чувства иссушены временем.
Перекрученное создание лениво продолжало:
– Вы поймете со временем, что принцип максимального разнообразия велит законам природы и начальным условиям времени сотворить Вселенную максимально интересной. В результате становится возможной жизнь всех сортов, но ей не слишком легко пробиться. Максимизация разнообразия зачастую ведет к максимизации стресса. В конце концов мы выживаем, но лишь основательно ободранными. Мы суть обитатели драмы, в которой заняты как актеры.
Оно бросило любящий взор на грибоидную сферу позади.
…бесконечные стопки застывших мгновений, словно в ожидании своего предсмертного свидетеля, похожие на людей, закутанные в многослойное молчание, его кости – решетка кальциевых стержней, перемежаемых натянутыми, звенящими от натуги мускулами, свистящее дыхание вырывается наружу по пересохшим трубам, он вытаскивает пистолет…
Жирная свинья мира продолжает ускользать, и Редвинг медлит. Это не поддается простому осмыслению, неуловимое, чарующее, волшебное, увлекающее всё вдаль и вдаль – к неведомым сейчас мгновениям, подобное огню раздражения в горле после неразбавленного виски, так что Редвинг говорит:
– Не нравится мне эта странная баба, но ты мне нравишься и того меньше.
…фразу посылает то, что всегда таилось в его Подсознании; каждое слово вполне правдоподобно позаимствовано из его лексикона; «кофе» никто не перепутает здесь с «кофтой»; мгновения уносятся в прошлое и становятся вечностью в этом многослойном моменте, который может увенчаться лишь ударом и раскидыванием…
…можно забыть толстуху на пляже века назад, ее омерзительные перекаты плоти, желтые зубы, свинячье рыльце, трескучий смех… отбросить это, да…
Он мог теперь исследовать побуждения момента. Он понимал, откуда они берутся. Мог испустить глубокий свистящий выдох и сфокусироваться. Пускай рациональная часть сознания их обдумает. Рассудит. Проинструктирует. Мудрость опустилась на него сырым туманом.
Он теперь в полной мере проникся этой способностью.
Но грибоидная сфера тоже к этому причастна. И эта пародия на чужака-Крутильщика –
…он нажимает на спуск.
…резкий хлопок, яркий шум в хрустально-неподвижном пространстве.
Крутиле передается импульс выстрела и посылает тело кувырком назад. Лицо чужака сморщивается, но подлинной боли не обнаруживает. Ибо эта штука наконец проявляет свою суть: она выступает, в лучшем случае,
Редвинга щелчком выносит обратно в реальное время. Его отпустили. Он может передвигаться. Он снова вскидывает пистолет на изготовку, ожидая чьей-то реакции.
Вивьен тут. Теперь испуганная.
И эта здоровенная обезьяноподобная женщина, похожая на неандерталку, но равная им всем, как теперь он видит.
Гнев, страх и ненависть исчезли. От них остались одни воспоминания. Внезапный громкий выстрел избавил его от страха и ярости.
Каким-то образом. Одно лишь действие.
Его разум – его сознание, да, – ощущается переполненным, бурлящим идеями. Нужно что-то придумать с диафанами. Плазменники, понимает он, все наверняка родственны друг другу: странствуют среди звезд на солнечных вспышках. Дафна и Аполлон, скорее всего, без труда нашли с местными общий язык.
Метанодышащие: наверняка этот народ совершил некое предельно ужасающее, немыслимое злодеяние. Так вот прятаться, бегать от… чего? Чего бы ни боялись они, а сила эта не менее могуча, чем гравиволновый Клуб. Нечто невероятно яростное. И колоссально наглое…
А зачем бояться людей? Редвинга осенило, что они могли совершить преступление против терраформинга: попытались переделать мир, уже населенный созданиями, чей уровень соответствовал человеческой цивилизации.
Мысли работали стремительно. Он так и чувствовал бурление Подсознания. То бралось за идеи, приличествующие его калибру, совместимые с известным Надсознанию.
