Лицо его стало красным, он не дышал, тужился изо всех сил. Мне было смешно, но я вместе с ним не выпускал наружу воздух из себя. Он так тужился около минуты. Итогом явилась скупая маленькая слеза, выскочившая из левого глаза. Балда задышал так, будто он только что пробежал три километра, очень быстро, не сбавляя темп.
– Видал? – его лицо разрезала широченная улыбка, будто след от топора в бревне.
– Видал! – я не выдержал и в голос засмеялся так, что у меня через некоторое время заболел живот.
Нас всех пора выпустить на свежий воздух. Нам всем пора выпустить скопившийся воздух внутри нас. Мы становимся раздражительнее, нетерпимее. Вокруг одни и те же лица, вокруг один и тот же пейзаж. Гудение приборов уже не улавливается слухом – это гудение приросло к железу вокруг, стало неразличимым, единым. Мы похожи на финальный удар по струнам электрогитары, которая подключена к усилителю с эффектом перегруза. Знаете, как это? Вместо затухания сигнала начинается процесс самовозбуждения этого самого сигнала. Непонятно? Пример с юлой. Она крутится ровно, а когда заканчивается энергия, с помощью которой происходит вращение, юла начинает покачиваться, шатание становится сильнее, пока не происходит падение на бок. Так и мы. Спокойны до поры. Нас тоже скоро начнёт расшатывать, главное удержаться.
Я не понимаю, что происходит. Были когда-нибудь в театре? Когда уже прошло представление, сыграли на бис, отгрохотали овации, букеты легли вповалку под ноги артистам, занавес опущен. Все люди уже вышли из зрительного зала, вы видели спину последнего выходящего, который скрылся за дверным проёмом, оставив за собой тишину. И вас. В одиночестве. И внутри такое ощущение, что сейчас занавес поднимется, зрители прибегут обратно, расталкивая друг друга на пути к местам, артисты выйдут на сцену, приклеив уставшие улыбки на лица, как фальшивые усы. И снова будет представление. Но всего этого не происходит. Внутри тянется ожидание, а представление уже закончилось, вокруг звенит комаром тишина, а вы не понимаете, что происходит и что делать. И представьте, что вы не можете покинуть этот зрительный зал, сидите и ждёте неизвестно чего. Это трудно сделать, потому что мы все ошибочно думаем, что будь, мол, я на его месте, то сделал то-то и то-то. Но что вы сделаете, если нельзя покинуть пустое место? Что вы сделаете, если бессильны? Что вы сделаете, если ничего сделать не можете?
Все эти прошедшие и грядущие дни – неотвратимы и безысходны. Мы заперты внутри обстоятельств и расписания. Хочется, чтобы было что-то ещё, что-то не похожее на происходящее вокруг, что-то иное, более интересное, да хотя бы просто другое. Но ничего не происходит. Мы заворачиваем за угол, а там та же дорога, такой же угол, за который нужно повернуть, за ним всё повторяется.
В детстве родители говорили, что нельзя одному ходить в сопки. Такие походы совершаются за полярным кругом, как правило, за грибами и ягодами, на охоту, рыбалку – места дикие, стоит отойти на пару-тройку-пятёрку километров от города. И эти сопки похожи друг на друга – покрыты карликовыми деревьями, ковром из мха и каких-то кустарничков, усыпаны камнями и валунами, очень много озёр и луж между этими сопками. Очень легко заблудиться в этом неповторимом единообразии. Одному нельзя было ходить, потому что шансов заблудиться намного больше. Люди ходили сутками вокруг одной и той же сопки, не могли понять, куда же идти, думали, что идут по направлению к дому, что выход вот-вот-вот рядом, а это оказывался лишь очередной поворот, который вёл к ещё одному, уже в тысячный раз пройденному, повороту.
Так и в наших стальных стенах, под искусственным солнцем, зажатые глубиной, мы бродим по кругу, накаченные транквилизаторами из прошедших дней, застывшим взглядом упёрлись в какую-то непонятную точку, не понимая, что происходит.
Должен же быть новый поворот?
Никакого нового поворота нет.
Никакого нового поворота нет.
Никакого нового поворота нет.
Никакого нового поворота нет.
Никакого…
…нового…
…поворота…
…нет…
Нам как-то говорили, что в нынешнее время погибает очень много военнослужащих, хотя время даже не военное, обычное мирное время. Людям всегда не хватает ужасов и боли. Сейчас слишком спокойное время, поэтому имеет место какая-то массовая истерия на тему кровавых ужасов. Мы идём в кинотеатры и хотим посмотреть фильм, в котором будет море крови, боли и смерти. Мы ищем в социальных сетях кровавые видео, пожираем их глазами, сами того не осознавая. Наши природа требует крови и уничтожения. Люди убивают друг друга и калечат без повода. Всегда так было. Всё отличие во времени – сейчас мы выглядим более цивилизованно, напялили трусы, носки, брюки и футболки, играем социально приемлемую роль. А в душе творится ад кромешный, от которого даже у Данте и Босха все волосы повыпадали бы и глаза б ослепли.
