В начале автономки почти весь экипаж может переболеть какой-нибудь простудой, потому что кто-нибудь принесёт её с берега, а в закрытом пространстве, без доступа к свежему воздуху, легко любая зараза переносится. В этой автономке я не заболел, зато перед ней, когда у нас были проверки, что-то схватил. Мне нужно было встать на ноги за один день, болеть было некогда. Я тогда сменился с дневной вахты в 12 часов дня, пошёл в каюту и лёг на койку.
– Сан Саныч, ты ничего не перепутал? – в каюту зашёл командир боевой части. – У нас проверка после обеда, все неустанно готовимся.
– Сергей Васильевич, если я сейчас не отлежусь, потом слягу на больший срок, – я присел на койке. – Поэтому лучше сейчас.
Он развернулся и вышел.
По понятным причинам не мог он мне открыто дать разрешение. Я отлежался и за сутки встал на ноги. Так болеют многие, потому что других вариантов нет. Болезнь практически всегда на ногах, с коротким перерывом на койке в каюте, с какой-нибудь парацетамольной дрянью в кружке в лошадиных дозах.
Строй должен быть всегда заполнен.
Вдруг кто-нибудь умрёт? Кто-то из тех, кто остался на берегу, кто ждёт меня или вовсе не ждёт, даже не знает, где я. Вдруг кто-нибудь не дождётся? Я включу телефон, а в экран монитора ударится сообщение: «Саша, у нас беда», а следом ещё одно: «Тот-то умер». Я слишком отчётливо вижу эту картину, которая всплывает у меня виде холста, на котором Иван Грозный убил своего сына. Я слишком отчётливо представляю потерю. Я представляю, как я выхожу на швартовку, в числе первых ощущаю свежий воздух, ощущаю вибрацию телефона во внутреннем кармане, потому что звук нельзя включать, даже уже на подходе к базе. Я вижу уже родные берега, большое скопление людей на причале, больше всего там чёрного цвета, видны разноцветные воздушные шары, чьи-то дети, чьи-то жёны. Я чувствую, что нет в этом скоплении людей никого, кто встречал бы или ждал меня. Меня не дождались. Телефон настойчиво вибрирует, принимая новые и старые сообщения. До меня дойдут не все сообщения, потому что есть срок давности отправки, месяц что ли, если за месяц сообщение не дошло, то оно потерялось где-то в радиоволнах, потонуло, захлебнулось, ушло на дно радиоэфира. А в том сообщении тоже было что-то важное. И когда я достану телефон из внутреннего кармана, дотронусь пальцами до экрана, оживлю его спустя больше, чем два месяца, сообщения будут сплошными некрологами. Жены больше нет, она умерла, не дождалась, попала в автокатастрофу. Матери больше нет, потому что годы не щадят, финал выдался на моё отсутствие. Брат попал в какую-то передрягу, где его убили. Отец допился до инсульта и не проснулся. Меня никто не ждёт. На берегу никто не ждёт. Все их лица стоят передо мной в один ряд, молча смотрят мне в глаза, ждут. Я чувствую, что ждут. Я буду нести все эти потери сквозь жизнь неподъёмным грузом, как огромный мешок с цементом на плечах. И вроде этот мешок можно положить на какую-нибудь тачку, но я буду тащить на себе, чтобы чувствовать тяжесть, чтобы не забыть. Чтобы никогда не забыть.
Дни стали какими-то бесцветными. В календарях уже много крестиков, больше половины, крестики тоже устали, поэтому они уже не такие уверенные, как были в первой половине автономки. Крестики сами задумались, опустили голову вниз, идут по дням, ни о чём не думая. Импровизированная подводная лодочка на общем календаре тоже устала, борта её истрепались, утратили чёрный цвет. «Когда усталая подлодка из глубины идёт домой». Она ещё не идёт домой, скитается в глубине.
Дни стали какими-то бесцветными. И появились повторы. Может быть, они были и раньше? Возможно. И внутри как-то бесцветно и пусто. Сны о чужих близких смертях повисают грузом, как свинцовый пояс водолаза. Что это такое? Это специальный груз, чтобы добавить отрицательной плавучести, чтобы легче можно было погрузиться, не всплывать случайно. И сны эти с мыслями так же придавливают всего меня, не дают всплыть, не дают вдохнуть свежего воздуха – а его здесь и так нет – но хотя бы разогнать глупые мысли, найти мысли умнее, веселее, красивее, беспечнее, теплее, чтобы новые мысли вызывали стремление жить, а не желание лечь и умереть.
Дни стали какими-то бесцветными, как бумажный клей, которым склеиваешь и не видишь отчётливо, что склеил, а что нет. Хочется хоть на секунду вырваться из этого оцепенения, оцепления из дней в окружении глубины, вырваться и вдохнуть полной грудью. Воздух постепенно кончается, лёгкие уже немного волнуются, подёргиваются в отсутствии воздуха уже 55 дней. Наш нырок продолжается. Длительный заплыв под водой без воздуха, без света, без звука, без вкуса, без тепла.
Я помню, что мне в детстве отец сначала предложил пойти учиться после школы в академию ФСБ.
– Дядя Андрей поможет, пойдёшь? – он смотрел мне прямо в глаза, ожидая только положительного ответа.
– Угу, – я не мог из себя выдавить «да», хотя хотелось вообще произнести «нет».
Но дядя Андрей не помог, академия осталась где-то в грёзах, и тех отцовских, а не моих.
– Может быть, на подводника?
