Я всегда боялся армии, потому что думал о том, как будут издеваться, как придётся драться – а я этого не умею – как придётся носить синяки и другие следы борьбы. Как придётся проходить через срочную службу, о которой не было рассказано ни одного хорошего слова. Ведь сколько было вокруг витающих историй, похожих на мух летом, в которых концентрировалось понятие дедовщины. Эти истории не способствовали выработке смелости и желания пройти через это испытание. После школы я поехал поступать в военное училище, где была абитура, курс молодого бойца, более известный нехитрой аббревиатурой КМБ, первые месяцы в училище, где не было до нас два года первого курса, все ждали «рыб», «карасей», которые будут выполнять поручения всех старослужащих. В наше ротное помещение стягивались со всего училища, как осенние тучи над городом, хватали нас пачками, тащили на работы, на исполнение каких-то абсурдных, нелепых, обидных, несправедливых поручений и приказаний. Первый год был незабываемым. Потом было начало службы на подводном флоте – мне стукнуло 19 лет, на погонах было по две звезды, без просветов.
Я всегда был самым молодым в коллективе – в школе я был на год младше одноклассников, в военном училище я был минимум на год младше однокурсников, на подводной лодке в начале своей службы я был самым младшим в экипаже из более ста человек. И всегда внутри меня пульсировал страх. Но это не был страх, который закрывал глаза, сковывал всё тело, заставлял замереть, нет. Это был страх, который обжигал холодом изнутри, покрывал липким потом руки, вставал комом в горле, но заставлял делать, подталкивал к шагу вперёд. Я никогда не останавливался из-за своего страха. В конце концов, бояться, испытывать страх – это нормально, все его испытывают, но не все могут преодолеть свой страх. Нет в мире людей, у которых напрочь отсутствует чувство страха, только, наверное, за исключением каких-то психических отклонений. Все мы боимся. И это нормально.
Во мне с детства пытались воспитать дух патриотизма. Что это такое? Патриотизм – это Марс на ночном небе. Мы все знаем, где он находится, даже можем увидеть невооружённым глазом, посмотреть на него в телескоп. Послушать рассказы о нём – что когда-то там была жизнь, а сейчас только красные пески. Но мы не можем на нём побывать. Наверное, в каком-нибудь будущем человечество вступит на землю этой красной планеты, но не сейчас. Так же и патриотизм – он далёк от нас, про него рассказывают красивые истории, но его настоящая суть от нас далека. И будет далека неизвестное количество времени. А может быть, патриотизм всего лишь средство для управления? Всего лишь механизм воздействия на умы? Не знаю.
Мне нравится служить на подводной лодке, потому что я не знаю ни одного человека среди своих друзей и знакомых вне военной службы, кто бы служил на подводной лодке. Мне нравится служить, потому что служба здесь опасна и трудна. Не потому, что я защищаю какие-то границы. Не потому, что я должен отдать долг Родине. Слышишь, Глубина? Только ты можешь понять нас, прячущихся за стальной стенкой, подслушивающих тебя, не слышащих себя, теряющих веру и рассудок. Только Глубина властна над нами в эти дни, только она нас или вытолкнет из себя, или поглотит навсегда. Температура Глубины не поднимается выше 3 градусов по Цельсию, а сейчас и вовсе в районе минус 2 градусов. Она холодна, безжалостна, всегда трезва и расчётлива. Она неравный противник.
Я вновь вспоминаю слова Сергея Васильевича, своего командира боевой части:
– Ближайший берег под нами… Мы здесь одни…
Эта фраза и романтична, и ужасна одновременно. Ближайший берег в нескольких сотнях метров, где мы можем лечь на песок, замереть с открытыми глазами, которые невидяще уставятся вверх, в попытке разглядеть солнце. А вверху только мутная и тёмная Глубина, которая будет обнимать бледные тела. Потому что никто из нас не сможет спастись, если произойдёт авария. Ведь сухопутный берег в далёких сотнях кабельтовых от нас. Судна, которые могут прийти на помощь находятся слишком далеко. Ведь всё это уже было? Память мою облепила глубина. В такой холодной воде, даже в наших гидрокомбинезонах, можно провести от силы 3–4 часа, а потом наступит переохлаждение. За эти 3–4 часа никто не успеет до нас добраться. Спасутся те, кто сможет вытащить и надуть плот, но их будут единицы. Большая часть экипажа останется в объятьях Глубины, с которой так долго ходили под ручку и безобидно флиртовали. Когда же Глубина обнимет, то уже не выпустит – она единоличница, собственница, ревнивая до бесконечности. Что принадлежит Глубине – принадлежать кому-то ещё не сможет больше.
