– Не у тебя одной… – шёпотом протянул Ковалёв, побуждая Никитишну продолжать.
– …хирургом работала, в травматологическом отделении… в Москве, – Никитишна потёрла лоб, – зимой двадцать девятого года. Голод в столице не так ощущается, но всё же… а калеченных везут и везут. Обожжённые, обмороженные, переломанные… каких только травм не было… И вот, конец смены. На ногах еле стою, чувствую – вымоталась. Ещё медсестра туда-сюда шныряет… шкаф откроет-закроет. Не могу понять, как, но на меня шкаф завалился. Ну и рефлекторно хваталась за всё подряд, много чего: ножи, скальпели, да еще стекла, короче, изрезало мне руку прилично.
Ковалёв вздрогнул. Вспомнил, как на него в детстве завалится секретер, за которым он делал уроки. Откидная дверца служила письменным столом. Случайно облокотился посильнее и почувствовал, как деревянная махина с ускорением наклоняется на него и вот он уже лежит под грудой книг и тетрадок, облитый чернилами. Чудом не покалечился.
– …остановили кровь, обмазали раны мазью "В", забинтовали. Домой отправили. Через несколько дней совсем худо стало: жар, всё тело ломит. В больницу перевезли – сама не могла дойти. Молодой доктор смотрит, а я уже понимаю – гангрена пошла. Срезает струпы каждый день и мажет этой мазью… Черт бы её проклял… Почему доверилась? Дура! Ну скажи, ведь бывает так в жизни, что иногда рациональное мышление отключается? Ведь прекрасно знала – не просто так, а по опыту! Организм человека приспособлен для самозаживления ран, не надо особо мудрить: мёртвые ткани убери, кровь останови, этого достаточно. Но нет, попалась! В это время, мазь эту на пациентах вовсю испытывали. Придумал один "высокочтимый гений", везде навязывал – во всех учреждениях применяли. Мазь неплохо работала при ожогах, а вот, поди ж ты, задумали все открытые раны мазать. Только оказалось нельзя её применять на рваных ранах – тканям нужно поступление воздуха, чтобы микроорганизмы жили. А так – омертвление… Ну, дошло до того, что руку по самое плечо оттяпали.
Никитишна со злостью втоптала в землю бычок.
– Саша, дай еще папироску, – Ковалёв живо полез в карман, Никитишна примяла трубочку папиросы, – вот на собственном опыте почувствовала, что такое медицина, замешанная на политических идеалах в угоду личности. Перевели меня в терапевты, но я не унималась, пыталась писать статьи, что мазь на базе дёгтя нельзя применять для всего подряд. Со старыми профессорами консультировалась, статистику собирала… нет, меня быстро приструнили… да ещё и профессоров старой школы. Быстренькие новые мальчики по иерархии карабкались. Политическое шарлатанство для укрепления власти одного человека. В итоге, приписали мне постановку неправильного диагноза, хотя там пациент безнадёжен был, и дали десятку, по-ихнему, за вредительство и саботаж. Хорошо, хоть под Москвой оставили, здесь, как ни странно, пригодилась.
– Это ж надо, даже врачам пятьдесят восьмую ставят, – Ковалёв ухмыльнулся, – ну да, воровство им не пришьёшь.
– Ну, ты это… воровство, – Никитишна вскинула подбородок, – не особо… жить всем надо… даже такой.
– Да ладно-ладно, я так, ничего, – Ковалёв улыбнулся, быстро сменил тему, – Странно, ты так откровенно разговариваешь со мной, вроде не так давно знакомы.
– Вообще-то, уже и не особо боюсь, сидеть ещё долго и здесь, похоже, безопасней, чем на воле. Думаешь, я не заметила, как ты в списках пару фамилий подменил. Сначала подумала, вытащить своих захотел, может в соглядатаи завербовал, а потом посмотрела… ба один из них, тот саморуб из узбеков. которого ты тогда с Ванькой притащил. Ну, думаю, посмотрим, как выкрутится… у этого Макарова ведь отличная память.
– Есть такое дело, – Ковалёв снял кепку и вытер лоб, – сдаюсь. Новая разнарядка от Фирина пришла: поддерживать в лагере творчество. Узбек с талантом оказался, скульптурки маленькие лепит.
– Видишь, как все друг с другом повязаны. Все кому-то в чём-то нужны.
Никитишна сделала последнюю затяжку и, в этот раз, бросила папиросу в ржавое помятое ведро.
Послышался мерный цокот копыт и из-за угла администрации вышла старая кляча. Натужно переставляя копыта, она тащила облупленную тёмно-зелёную коляску. Выцветший, местами дырявый, серый брезент обрамлял складную крышу из жёстких полуколец. Ступицы рассохшихся деревянных колёс в нескольких местах были прихвачены металлическими скобами-набойками. Две свежеструганные доски брошены поверх переломленной резной лавки и кое-как приколочены ржавыми гвоздями. На боковой части фасада едва проступали буквы. Отсутствие на них краски позволило предположить, что, на самом деле, буквы были накладные и когда-то их сбили, а следы остались. Ковалёв смог различить надпись: "Ангелина". Мелькнула догадка: коляска из графской усадьбы.
– Вот и мой транспорт, наверное, опять в дальнем районе что-то случилось, – Никитишна мягко приподняла руку, – Не кучер в ливрее, конечно, но, тем не менее… Видишь, Александр Павлович, живу в графском доме, на графской коляске разъезжаю.
– Ну, ты прям, дворянка, – Ковалёв уже забыл, когда последний раз видел конную коляску.
