На другой день пьянство еще более усилилось. Курносов, получивший за вечернее пение пять рублей, и из-за стола выйти не мог. Гостей у Прасковьи Игнатьевны было много, и все ею остались очень довольны. На третий день Прасковья Игнатьевна с мужем отгащивала у Ивана Яковлевича Курносова и покороче сблизились с его женою Маремьяною Кирилловною.
На четвертый день весь завод начал приходить в себя: у всех болят головы, надо идти на работу, опохмелиться многим не на что. Очнулись все.
– что ж это такое было? Все ушло?
– Кануло. Жди год!
– А славное времячко было! И отчего это не всегды так?
Курносов пропьянствовал неделю и пропил все до последней копейки.
Прошло три месяца. В это время не произошло никаких перемен ни в жизни Курносовых, ни в жизни Глумовых. Курносов по-прежнему рыбачил, пел, ходил в училище и контору. Прасковья Игнатьевна была счастлива, и соседки полюбили ее, как вообще любят молодую нечванливую хозяйку. Корову она не могла купить, потому что все деньги, приобретаемые Петром Саввичем в качестве певчего от похорон и свадеб, шли на мясо, настоящий чай, к которому Петр Саввич имел большую охоту и к которому Прасковья Игнатьевна мало-помалу привыкла. Но вот Петр Саввич стал опять попивать и пропадал из дома по целым суткам. Это сильно беспокоило Прасковью Игнатьевну, тем более что она чувствовала себя беременною. Она старалась всячески уговаривать мужа, чтобы он не пил, упрашивала друзей его, чтобы они, ради Христа, не давали ему водки; но Петр Саввич трезвый говорил одно: развлеченья мне нет!
– Да какое же тебе развлеченье? ведь ты певчий.
– Рыбачить нельзя.
– Полно-ко, Петя! Неужто тебе непременно пьянствовать надо?
– Попала рюмка и пошел! Пакости меня бесят. А в училище зуб с зубом не сходится; стужа, угар…
И действительно, как попадет Петру Саввичу рюмка, он почнет пьянствовать и играет с приятелями в карты, проигрывает деньги, так что нужно закладывать вещи или займовать, а тут и закладывать нечего стало и в долг перестали давать. Так прошло до Николина дня, а после него стала Прасковья Игнатьевна замечать, что Петр Саввич и худеет, и скучает; придет со службы домой и, не раздеваясь, ходит по избе. Она кушанье уже поставила на стол, а он все ходит да папироски-вертелки курит.
– Петр Саввич?
Он молчит.
– Хочешь есть-то? – спросит она его шутя.
– Чево?
– Наплевать!
Очнется как будто Петр Саввич, молча сядет за стол, молча и нехотя ест.
– У тебя ровно завязло што-то в роту-то. Али водки давно не пивал?
Он поморщится, сморкнется и ничего не ответит.
– В рабочие хочу идти, – сказал Курносов.
– Ну так што!.. Я вон уж три пары варежек связала, авось бог даст и продам.
– Вот уж! а шерсти-то сколько издержала?… Здесь не город.
После этого разговора Петр Саввич скоро ушел, а немного погодя к ней пришла одна торговка, у которой она покупала мясо.
– Слышала новость: твой-то муженек с Машкой Баклушиной таскается.
Прасковья Игнатьевна побледнела и не могла выговорить.
– Не веришь? Хоть кого спроси.
– Уйди ты от меня. Это ты сдуру.
Торговка ушла.
Прасковья Игнатьевна думала, что этой бабе злые люди наврали по глупости такую нелепость; но как только станет она ласкаться к Петру Саввичу, он отворачивается и злится.
– Петя, ты пошто ноне такой?
– Отстань! Фу ты… – крикнет Петр Саввич.
Прасковья Игнатьевна заплачет, а Петр Саввич уйдет и воротится домой пьяный, но не бьет и не ругает ее.
Опять горе стало душить Прасковью Игнатьевну: то она задумается, то заплачет; надо идти по воду – она идет к соседу, старику Занадворову, и как войдет к нему, плюнет и скажет:
– Оказия! штой-то со мной деется?
– Што, Петруха-то запил? – спросит ее Занадворов.
– Не знаю.
– Ну, да дело-то к празднику, молодой человек. Знамо с горя. – Дело приближалось к Масленице.
– Да денег нет.
– Ну, это другое дело. Советов-то слушать он только не любит. Рад бы я его на путь наставить, да с дураком и Бог неволен. Ты бы в контору и к певчим сходила, к этому дураку-балагуру Потапову, и сказала: не давайте, мол, ему денег.
Сходила Прасковья Игнатьевна в контору, сказали:
– Он уж теперь не учитель, а что поет, так это его охотка.
Сердце сжалось у Прасковьи Игнатьевны. Потапов сказал, что Петр Саввич не послушался его советов не пить в школе водку; говорит: «не могу, ребят в школе сколько, а возиться с ними холодно». Управляющему подал прошение о перемещении училища в другое место – прошение перехватили, а его уволили непременным работником и только за пение не посылают на работы.
Тон, с каким говорил все это Потапов, сильно не понравился Прасковье Игнатьевне, и она сожалела о том, что пришла к нему, а не к другому. Она даже думала, что он издевается над Петром Саввичем, и не хотела верить ни одному его слову.
Наступила Масленица; первый день Петр Саввич провел дома и жаловался жене, что его обидели. Потапов верно говорил об обстоятельстве, служившем поводом к увольнению Петра Саввича от учительской должности. Слушая его слова, Прасковья Игнатьевна обнимала его и плакала.
