Прасковья Игнатьевна пошла на пруд к катушке. Посредине пруда сделана большая высокая гора, обставленная елками, разукрашенная флагами на господский счет. По ней катались на санках со стальными полозьями и на коньках ребята, молодые люди, было даже два старика охотников до катанья; а вокруг нее двигались сани, пошевни, наполненные людьми, и толпилось много народу, который щелкал мелкие кедровые орехи. Все катающиеся, гуляющие и смотревшие стоя на катающихся были очень веселы, пели, кричали, хохотали, если кто-нибудь перевертывался на катушке и раскраивал себе нос или губу. Версты за полторы от катушки, налево шла потеха ребят: они с ожесточением дрались, и на эту буйную толпу с удовольствием смотрели несколько человек рабочих.
Походила Прасковья Игнатьевна несколько времени, горько ей; молодые мужчины то и дело приглашают ее прокатиться, а она спрашивает: «Где Курносов?» Ей отвечают: «У Савки в лавке».
Пошла; глядит в разные стороны. «Нет, не найдешь: народу видимо-невидимо»… Вдруг видит: народ валит от катушки в одну сторону, народ хохочет, кричит: «Хорошенько! так его! его выстегать бы!.. Кто это? – Курносов Аристархова бьет. – Увели в полицию. – Ково? – Курносова».
«Экая я несчастная!» – думает Прасковья Игнатьевна и идет домой.
На другой день она отправилась к исправницкому письмоводителю.
Письмоводителем таракановского заводского исправника в это время был урядник горного правления Иван Иваныч Косой. Сам исправник хотя и смыслил следственную часть, но мало занимался делами, потому что честно производить следствие нельзя было. Например: накуролесит много приказчик – ничего не будет приказчику, стоит только подарить исправника; представят к исправнику рабочего с полосой железа, и рабочий по следствию оказывается большим вором; если же рабочий сам не промах или заподозрится состоятельный человек, то дело составится так, что в нем виноватого никого не найдено. Если бы исправник был человек честный, такой, каких требовал закон, то ему не прожить бы в заводе ни одного месяца: его бы обвинили во взятках. Поэтому исправник брался только за самые крупные дела, а остальное сваливал на письмоводителя, который сам писал допросы и показания, часто подписывался под руку исправника и даже так ловко вел дела, что о многих исправник вовсе не знал. На этом основании Косова знали больше исправника, и все обращались сперва к нему, а уж потом к исправнику, который в свою очередь отсылал к письмоводителю – и пр., и пр…
Косой, человек лет тридцати, краснощекий, с коротенькими волосами и в форменном сюртуке, отбирал допросы от одного рабочего.
– Ты не рядись.
Рабочий достал из-за пазухи кошель, достал из кошеля неохотно трехрублевую и подал письмоводителю.
– Э-э!
– Ослобони, Иван Иваныч… сам знаешь, дело торговое… по насетке (по наговору).
– Ничего не могу сделать: Яковлев подарил лошадь управляющему.
Письмоводитель стал писать, потом немного погодя спросил рабочего:
– Подпишешься?
– Прочитать бы.
– Это еще что? Эдак всякий будет читать, у меня времени не хватит… Подписывай.
Рабочий подписался.
– Андреев! – крикнул Косой.
Вошел десятник.
– Запри.
– Батюшко, Иван Иваныч…
– Ну, ну!..
Рабочего увели. Вошла Прасковья Игнатьевна, низко поклонилась письмоводителю.
– Ты что?
– Ослобони Петра Саввича.
– Кто он? чей?
– Курносов.
– В лазарете!
Пошла Прасковья Игнатьевна в лазарет. Это было большое каменное здание, находящееся за фабриками. В нем было две половины: черная и белая. В черной помещались непременные работники и их жены, а в белой мастеровые. Курносов лежал в белой. Прасковья Игнатьевна едва узнала своего мужа: нос сделался вострым… При виде жены он что-то пробормотал и пригласил ее рукою сесть на кровать.
Она села.
– Петя! голубчик, – говорила, рыдая, Прасковья Игнатьевна; сердце ее словно на части разрывалось.
Но Петр Саввич только руками разводил.
Посидела Прасковья Игнатьевна у больного с час и пошла.
– Вылечите его ради Христа, – говорила она фельдшеру.
– Вылечим, – утешал ее фельдшер.
Вышла она из лазарета, ее пошатывает; она плачет.
– Господи, какая я несчастная!
– Что у те, али кто помер? – спросил ее мастеровой.
– Ой, муж хворает!
– Эко дело! Уповай на Бога.
Отошла Прасковья Игнатьевна немного, остановилась и не знает, что делать. Домой идти страшно. Ноги отказываются тащить; живот болит сильно. «Пойду я к ворожее Бездоновой… спрошу ее»… – И отправилась она к Бездоновой, жившей за лазаретом в фабричном порядке.
Марфа Потаповна Бездонова жила на самом краю завода, под горой. Дом ее старый, стены кое-как поддерживаются подпорами, и не защищай его гора и противоположные дома от ветра, он давно бы рухнул на какую-нибудь сторону. К этому дому даже заплота нет; заплот был, да понемногу рассыпался, а строить новый Бездонова, говорят, не считала за нужное. Говорят, что на предложение построить заплот, она имеет такое свое мнение: «построю – помру». Но у нее было тоже опять-таки, говорят, на это несколько причин, и из них самая важная: через ее двор ходили к внуку ее Корчагину беглые рабочие, которые приносили ему будто бы золото.
