В избе Бездоновой темно и не было никого. Прасковья Игнатьевна кое-как дошла до лавки и села к окну. Она не видывала Бездоновой и думала теперь: «Как я буду разговаривать с ней, не видавши ее: как да она начнет ругаться»… Немного погодя в избу вошла сгорбившаяся старуха с белым морщинистым лицом и седыми волосами. Она кряхтела и охала; казалось, что она утомилась. Прасковья Игнатьевна встала.
– Здорово, бабушка, – сказала она.
– А кто тут? Темно, не вижу.
– Это я.
– А кто ты?
Старуха подошла близко к ней, стала разглядывать ее.
– Видала. Не ты ли учительша-то?
– Да.
– Вот какая ты!.. А… Ну, садись… Слыхала я, мать моя, о тебе много… Здоров ли Курносов-то?
Прасковья Игнатьевна заплакала.
– Голубка! – сказала старуха.
Когда Прасковья Игнатьевна успокоилась немного, старуха спросила ее:
– А ты не беременна ли?
– Ой, не могу! Беременна я, бабушка.
– Ну, так пойдем. Я те ко внуку сведу.
Кое-как Прасковья Игнатьевна доплелась до дома Корчагина, кое-как она взлезла на полати, а как взлезла, так и почувствовала страшную боль.
Она выкинула мертвого младенца и не могла прийти в себя часа три.
Марфа Потаповна Бездонова много пережила и времени, и людей, и много перенесла горя; другие женщины в ее лета забывают многое из пережитого, но она все помнит. Замуж она вышла не рано, но через полгода муж утонул. Другой муж попался чахоточный и тоже скоро умер; только с третьим мужем она прожила двадцать лет и прижила с ним двух сыновей и одну дочь. Но она и сыновей пережила и теперь живет в избе второго мужа, а в доме третьего мужа, находящегося рядом с ее избой, живет дочь Акулина Васильевна Корчагина, слепая женщина, с сыном Васильем Васильевичем и дочерью Варварой Васильевной. А так как Марфа Потаповна жила в своей избушке одна, да еще на отбойном месте у горы, то слободчане поговаривали, что она непременно с чертями водится. На это у них было несколько оснований, например, то, что ее в Козьем Болоте не видали уже годов с семь, а в фабричном порядке она к очень немногим ходила; потом Марфа Потаповна еще при первом муже ворожила. Надо заметить, что в таракановском заводе не было и нет ни одной девушки, которая бы не ворожила в карты и не гадала на олове во время Святок. Сначала Марфа Потаповна ворожила в карты ради баловства ребятам, а потом ворожба ее вошла в привычку, в прибыль. После смерти последнего мужа она была уже известна всем в заводе за отличную ворожею, и к ней приходили не только девки, жены рабочих, но даже сама приказчица и дочери членов главной конторы. Когда у Бездоновой измозолились карты до того, что ни на что не годились, то она никак не хотела покупать новых карт и стала гадать на воде. Уж бог ее знает, что она клала в воду, только приходившие к ней женщины говорили, что они видели в воде то лицо, то дом или что-нибудь вроде этого. Оттого-то никто в заводе не пользовался такою доверенностью, как она, и никто не имел столько богатых материалов для рассказов, как она; только от нее трудно было выклянчить какое-нибудь слово.
С годами, говорят, меняется в человеке и наружность, и характер. Марфа Потаповна после смерти последнего мужа значительно изменилась и наружностью, и характером. К суровой наружности нужно прибавить еще грубый выговор. Прежде ее можно было застать всегда дома утром, а теперь как ни придешь, почти всегда у нее избушка на клюшке. И вот к названию колдуньи прибавили еще
Когда Прасковья Игнатьевна пришла в себя, то не могла понять, где она теперь: темно, тепло, мокро.
– Баушка! – произнесла она негромко; но никто не откликнулся. Кликнула она еще раз.
– Што, дитятко? – откликнулась старуха и прибавила: – Да ты не кричи!
– Я где?
– Спи-ко со Христом…
– Пошто мне больно?… неужто я…
– Ты выкинула.
– Ково?
– Мертваго.
