Стала она собираться в дорогу. Братья, по-видимому, скучали, Дарья Викентьевна пуще прежнего злилась, но Прасковья Игнатьевна стояла на своем, уже четыре раза ходила в главную контору за получением билета на жительство вне завода, даже продала одежонку Петра Саввича за два рубля и эти деньги дала столоначальнику. Посоветовали сходить к приказчику. Пришла, пожаловалась на главную контору.
– Я, душа моя, главной конторой не наведываю и в ее дела не имею права вмешиваться… А тебе что за фантазия пришла идти в город?
– Хочу.
Постоявши немного и посмотревши на Прасковью Игнатьевну несколько минут, приказчик вдруг сказал:
– Иди за мной.
Ни жива ни мертва пошла молодая женщина за приказчиком. Приказчик вошел в гостиную и сел в кресло.
Прасковья Игнатьевна остановилась в дверях.
– Ты женщина красивая. Хочешь, я тебя к себе пристрою?
– Покорно благодарю, Афиноген Степаныч.
– Нет, однако. Ты будешь жить барыней, дела тебе будет немного. Чай, Курносов-то шиш тебе оставил?
– Нет, уж вы увольте меня… в город хочу.
– Как знаешь. А знаешь, что я могу тебя и не отпустить и не отпущу, коли захочу, единственно из-за твоего каприза. Вечером я пошлю за тобой лошадь с кучером.
– Афиноген Степаныч…
– Я, тебя же жалеючи, говорю это, потому что в городе вашего брата, как бесприютных собак… А я человек вдовый. Знаю я, что ты женщина честная; знаю и то, что ты не солоно хлебала замужем. А я могу тебя озолотить.
Прасковья Игнатьевна плакала.
Вдруг лакей приносит приказчику бумагу. Прочитавши бумагу, приказчик побледнел, но немного оправился.
– Так вечером, Прасковья Игнатьевна, я за тобой пришлю. Отговариваться нечего.
Прасковью Игнатьевну бросило в пот от такого предложения. Она всю дорогу плакала, так что все, кто попадался ей на встречу, с удивлением спрашивали ее, что с ней, но она ничего не могла ответить и ушла к Корчагину.
– Василий Васильич! спаси ты меня! – проговорила она, поклонившись ему в ноги, и рассказала все, что говорил ей приказчик.
– Не нужно было тебе к приказчику ходить. Уж он известен этим… Ты бы ко мне раньше пришла, я бы устроил это дело.
Прасковья Игнатьевна осталась у Корчагина.
Между тем вдруг по заводу пронеслась весть о приезде ревизора, – весть, взволновавшая все таракановское население. Казаки или полицейские служители то и дело переходили из дома в дом и звали свободных от работ рабочих к главной конторе и грозили тем, что если кто не придет, того завтра же пошлют на работы за полтораста верст. Рабочие идут нехотя, ругаются. Они не знают, зачем их зовут к конторе, – да и подобные сходки случались в заводе нередко.
Перед конторой – длинным одноэтажным деревянным домом в девять окон на улицу – около ворот, стояли, ходили и сидели на завалинке конторского дома человек сто рабочих разных лет в халатах из зеленой китайки и армяках. Тут были старики, рассказывающие окружавшим их молодым рабочим про прежних исправников, смотрителей и управляющих; тут были люди, серьезно страдающие чахоткой, геморроем и т. п. болезнями, – люди, желающие опохмелиться, люди бойкие, постоянно спорящие, говорящие, хохочущие, которые целый день могут проболтать без устали языком. К ним приходили новые кучи рабочих.
– Опоздали, – говорили им молодые рабочие.
– Нет, не опоздали. А вы что тут, ково караулите?
– Тебя, чтоб ты к Окулине в гости не ходил.
В толпе поднялся хохот.
Толки были разные; чем больше прибывало народу, тем больше говор усиливался, так что ничего нельзя было разобрать, кроме заливающегося хохота в разных местах да восклицаний.
– Плюха! Будь ты проклята, хвастушка, и т. п.
Казалось, народ был весел; но это только казалось. Рабочему человеку если что кажется, то он крестится. Нельзя было тремстам рабочим стоять молча, к тому же и люди все были знакомые.
– Что ж, братцы, долго ль нам ждать-то? Я с самого утра пришел.
– Ну, и до вечера простоишь.
– Это верно. Я ономедни к исправнику пришел еще черти в кулачки не дрались, а домой воротился ночью.
В толпе хохот.
– Братцы, глядите вверх, – крикнул кто-то громко.
Все стали смотреть вверх. Полетели фуражки с голов, снова хохот, многие стали бороться.
А между тем в конторе происходило что-то необыкновенное: там служащие перебегали из комнаты в комнату, сторожа и бабы мыли стекла в окнах. Это заняло рабочих, и они стали острить над бабами.
Приехал к конторе исправник. Ему никто не снял шапки. Он кричал, чтобы ему дали проезд, но рабочие от нечего делать рады были потешиться.
– Ну-ко проедь. Посмотрим, как ты по нам поедешь.
Исправник сам ударил лошадь, которая рванулась вперед и смяла одного рабочего.
– Уж смеяться, так было бы над кем, а это што! – сказал один мастер.
– Хоть бы не ты говорил, да не мы слушали. Вот над тобой так стоит смеяться. Ведь ты мастер, ну а мастер – значит первый плут, сосветный мошенник.
– А вы первые воры: кто железо ворует?…
– Ты первой.
Народ не стоял в одном месте, а бродил по площади, человек по десяти стояли по углам.
– Едет? – кричали им со всех сторон.
– Штаны надевает, – кричали стоящие на улицах.
