– Куда ты идешь, сиволапой! – крикнула Аксинья.
Илья Игнатьевич улыбался и толкнул ногой шайку, из которой Аксинья бросила в Глумова мочальную вехотку; вехотка попала ему сперва в лицо, потом упала на пол. Вмиг Илья Игнатьевич подскочил к Аксинье и стал ее щекотать. Та завизжала, захохотала, забилась и укусила плечо Глумова.
– Что? каково?… – хохотала Аксинья, когда Глумов схватился за плечо.
– Свинья!
– От свиньи слышу. Зачем пришел? Пошел, дурак… – И Аксинья стала толкать его грязными руками из избы, но тот упирался.
– Тетка придет, задаст тебе! Вон, вон! – И она вытолкала его из избы веником.
Илья Игнатьевич долго еще дурил у окошек, пока его не прогнала возвратившаяся домой тетка Аксиньи.
После Масленицы Илью Игнатьевича целую неделю не звали на фабрику: там нечего было делать подросткам. Мастера поговаривали, что скоро ребят пошлют на рудники. Жить у дяди было скучно, вот он и терся у Горюновых. Вдруг приходит утром десятник Филатов и говорит ребятам:
– Одевайтесь, живо! на рудник!
Ребята побледнели; ослушаться нельзя.
– А кто тебя послал? – спросил Глумов.
– Указ от приказчика вышел послать пятьдесят подростков да двадцать малолетков.
– Так ты и отпиши: не пойдем.
– Я тебе дам «не пойдем»! Ты знаешь – я тебя так вздеру, что мое почтение!
Десятник имел власть наказывать ребят розгами; поэтому надо было повиноваться. Ребята оделись, лениво пошли к весам, а Филатов пошел за другими. У весов, у кузницы, боролось ребят тридцать. Все они худенькие, бледные; на них изорванные отцовские полушубки или халатишки; у немногих есть на руках варежки, а у остальных руки голые.
– Господа, буде в шахты будут назначать, не пойдем, законом запрещено, – говорил восемнадцатилетний парень, учившийся в городском уездном училище и живший у поверенного на посылках, но теперь посланный в рудники за кражу ложек у поверенного. Ребятами за слово
– А ты, пуговица, от кого это узнал?
– Знаю. Строго запрещено. Мы на земле должны работать, а не в земле.
– Ладно! пропишут тебе землю.
Поехали. Дорогу описывать нечего. Не мешает только сказать, что в дороге было очень холодно; ребята то молчали, то смеялись друг над другом, то боролись. Бывши в шахтах немного, они то и дело пугали небывавших тем, что там нужно ползать на коленях с тачкой, да того и гляди, что задавит.
К руднику приехали вечером; солнышка не было, и так как здесь большое поле, то ветер с правой стороны дул сильный, холодный, гоня собою снег на насыпи и вертя его так ловко, что ребята говорили: «Глядите, как черт-то вертится!» Рабочие и ребята медленно катали тачки; а ветер то и дело заплетал ребятам длинные халатишки или у рабочих распахивал их очень широко. В трех местах у насыпей разложены огни, около которых греются запачканные в глине ребята, а большие покуривают из трубок махорку и разговаривают о сегодняшнем рабочем дне.
Ребята вошли в избу. Шесть человек рабочих сидят на полатях, пять подростков играют в карты, принадлежащие сторожу избы. Сторож получает карты от ребят. Игравшие ребята многим из приехавших были знакомы.
Отогрелись ребята немного в избе, есть хочется, а нечего, потому что немногие взяли из домов хлеба, да и тот дорогой товарищи съели. В избу стало появляться больше и больше рабочих и ребят, которые, входя, кряхтели или что-нибудь говорили вроде: «Ну ж погодку Бог дал!» Настала пора ужина; жена сторожа, Прасковья, занимавшаяся печеньем хлеба и варкой щей на рабочих, засуетилась. Принесла она из сеней пять ковриг хлеба. Ее торопили. Вытащила она из печи чугун щей, двое рабочих налили из него в большую деревянную чашку, поставили ее на нары против окон, притащили со двора скамейку, и человек двадцать рабочих уселось на нее. Хлебать было неудобно, потому что приходилось вставать, а ребята то и дело толкали которого-нибудь рабочего. На других нарах тоже ужинали. В избе говор, смех, визг.
После ужина рабочие и ребята, работавшие днем, легли спать, а приехавших нарядчик распределил на работы в шахты. Ночью на поверхности руду не отвозили, потому что начальство боялось, чтобы рабочие не отвозили ее в какое-нибудь место, неизвестное для него, а потом домой. Но такое опасение было напрасно: рабочий не много бы выплавил в избяной печи. Все приехавшие подростки и малолетки попали в шахты. Глумов и еще трое были спущены в одну шахту. Читатели уже знакомы с рудничными работами. Поэтому я от имени Ильи Игнатьевича Глумова скажу, что ему показалась ужасно невыносимо-тяжелой эта работа: он точно ослеп, оглох, ползает на коленях, толкая грудью ручку от тачки, голова то и дело стукается в землю, нога и все туловище до груди промокло, потому что дно шахты неровное, грязное, с ямами, а досок, поставленных на дне, в темноте не сыщешь. Не помнит он, как упал куда-то, завяз; кажется, заснул; кажется, так дремал… «Што ж это такое? Долго ли еще я пророблю»… Пошел. Наткнулся на кого-то.
– Кто? – хриплым голосом спросил кто-то.
