После Марьи Алексеевны ему сделалось скучно. Он мог бы выбрать себе в любовницы любую девушку; но кого выберешь? Чиновниц ему больше не надо; не надо ему и грамотных. Ему нужна красавица, неуч, такая, которая бы и пикнуть не смела перед ним. И сколько он ни высматривал подходящих, не находил ни в городе, ни в заводах.
Но вот однажды докладывает лакей, что пришла к нему с просьбой Пелагея Семихина. Он вышел в приемную, взглянул – и остолбенел.
Это была высокая, здоровая девушка, лет двадцати трех, с очень красивым лицом и голубыми глазами. На голове ее, с причесанными по-городски волосами, надет был красный ситцевый платок, на ней самой ситцевый сарафан. На лице заметно выражение грусти, в глазах заметна робость и покорность.
Такой красавицы Переплетчиков еще не видывал, и он невольно поклонился ей и спросил ее ласково:
– Что скажешь?
– Афиноген Степаныч, отец мой умер, а провьянту мне не дают.
– Не положено. А мать есть?
– Нет.
– Дом есть?
– Есть.
– И жених есть?
– Сватается писарь Зюзин.
– Знаю. Ведь он пьяница и картежник? Ты это знаешь ли?
– Слыхала, Афиноген Степаныч.
Семихина вздохнула.
– Что ж ты, по любви идешь за него?
– Не… знаю… Нужда…
– То-то вы дуры! Учить вас некому. А я бы советовал тебе бросить эту фанаберию, потому… Я знаю, что за пособием послал тебя Зюзин… Так?
– Не…ет.
– Ладно. Вот тебе десять рублей.
Приказчик дал Семихиной десять рублей. Семихина поклонилась ему в ноги.
Вечером в тот же день приказчик потребовал к себе Зюзина; Зюзина притащили к нему из кабака. Он был так пьян, что едва держался на ногах, поэтому приказчик велел запереть его в своей чижовке и послал за Семихиной.
– Что, голубушка, поди, все деньги ухнула?
– Все: долги заплатила.
– И женишку дала малую толику. Где же он теперь – в кабаке?
– Не знаю.
Приказчик крикнул лакея и велел отвести Семихину в чижовку к ее жениху.
Семихина ахнула, потому что Зюзин спал пьяный, на полу лежала разорванная трехрублевая ассигнация.
– Проси прощения у приказчика! он все знает, – сказал лакей Семихиной.
На другой день вечером приказчик позвал к себе Пелагею Семихину. Она кинулась ему в ноги и стала просить прощения.
– Хорошо. Что ж скоро свадьба?
– Я не пойду за него.
– Что так?
– Пьяница. Он все деньги проиграл.
Она говорила уже свободно, потому что была не из робкого десятка, да и приказчик говорил с ней ласково.
Он опять дал ей три рубля и через два дня позвал к себе. Ее ввели в столовую, где он ужинал.
– Ну, красотка, что ты поделываешь?
– Мне… я сидела… шила.
– Для своего жениха-пьянчуги… Вот что: хочешь служить у меня?
Семихина поклонилась.
– С завтрашнего дня тебе будет дело. Хочешь есть?
– Нет.
– Врешь! садись.
– Покорно благодарим.
Однако Переплетчиков уговорил ее сесть; подвинул стул к ней, налил ей рюмку мадеры.
– Пей, красотка! – сказал приказчик негромко и поднес ей рюмку.
– Покорно благо…дарю, – сказала Семихина и покраснела.
– Ну-ну!
Пелагея выпила, отерла губы платком, а Переплетчиков обнял ее. Пелагея взвизгнула, но Переплетчиков целовал ее.
– Пустите! пустите! – кричала Пелагея; но приказчик держал ее крепко.
Вдруг он выпустил ее и пересел на другой стул. Пелагея вскочила и побежала к двери.
– Куда?
Пелагея, не слушая его, убежала, но выхода из комнат Переплетчикова не могла найти. Приказчик пошел искать ее. В одной из комнат Пелагея стояла и плакала.
– О чем ты, девка, плачешь? о чем ты слезы льешь? – сказал шутливо приказчик.
– Пустите меня, ради Христа, – проговорила едва слышно Пелагея.
– На это вашей милости я могу только то ответить, что вы дуры-с набитые, потому единственно, что я тебя хотел испытать.
– Вот уж!
– Право, красотка моя неписаная. Что же ты стоишь, невесело глядишь? Аль Зюзина боишься?
Пелагея замолчала.
– Пойдем ужинать. – И приказчик взял ее за руку.
Пелагея стала отбиваться, но приказчик поцеловал ее, выпустил и позвал лакея.
– Проводи ее. Знаешь? – Да не гляди так. Ужин и вино чтобы были… Понимаешь.
Пелагея пошла за лакеем, который свел ее вниз в совершенно отдельную комнату и эту комнату запер на ключ, который и отдал приказчику. Из комнат Переплетчикова было четыре хода: один парадный, который вел на улицу и в его канцелярию, другой в кухню – черный, третий в баню, четвертый в отдельную комнату. Эта комната была сделана для матери Переплетчикова, которая любила уединение или, короче сказать,
Утром Пелагея Вавиловна, сидя на мягкой перине, положенной на спальную кровать, завешанную пологом, плакала. Переплетчиков сидел около нее.
– Пустите ли вы меня? – крикнула Пелагея.
– Воля твоя! Иди. Только не лучше ли тебе у меня остаться: ты будешь барыня, ни в чем я тебе не буду отказывать. Только ты будь хороша да ласкова… Ты думаешь, я тебя обидеть хочу! Дура! Если ты будешь хороша, я женюсь на тебе, только ты умей угодить и потрафить мне.
Пелагея Вавиловна слушала и молчала. Когда он кончил, она не знала, что ему сказать; в голове ее бродили неясные слова; «приказа… убе… хочет жениться»…
