Приказчик ушел и запер дверь на ключ. Пелагея опять заплакала. Ее давило горе; но когда она выплакалась, то ей противна показалась прежняя жизнь: прежде ее били, упрекали, смеялись над тем, что она подолгу расчесывает свои длинные волосы, – теперь сам приказчик лелеет ее… «А если он… так разве не было с ней того же зимой, когда она была с отцом в хлыстовщинской секте… Он сам приказчик, а Зюзин писарь, некрасивый, пьянюга и батрак; в полиции не один раз драли… Только стыдно… стыдно»…
Вошел лакей.
– Афиноген Степаныч приказал позвать вас наверх, – сказал лакей Пелагее.
Пелагея наскоро оделась и пошла.
– Сегодня истоплена баня: ступай вымойся; от тебя как от псины пахнет, а потом я тебе дам женины вещи. Не могу же я смотреть на тебя в такой одежде.
Весь этот день Пелагея Вавиловна провела в неге. На другой день началась служба ее: приказчик, уходя в свои комнаты, сказал ей, чтобы она завтра утром пришла к нему за приказаниями. Когда она пришла, приказчик уже занимался и велел ей достать из комода чистое белье, потом принести с водой умывальник. Нужно было идти в кухню, а Пелагее не хотелось – стыдно. Однако пошла.
Прислуга, бывшая в кухне, косо поглядела на нее, переглянулась, а кухарка сказала:
– С законным браком!
Все захохотали. Лицо Пелагеи Вавиловны зарделось.
– Скоро, девушка, тебя в барыни-то произвели… Вот мы так не можем до такой чести дожиться, – сказал кучер.
Все захохотали. Пелагея Вавиловна вспыхнула и, поставив на скамью умывальник с тазом, ушла наверх.
– Что ты? – спросил приказчик Пелагею Вавиловну, видя, что она плачет.
– Обзываются.
Переплетчиков позвонил. Пришел лакей.
– Позови-ко сюда Пантелея.
Явился дворник.
– Вы, скоты, как смеете обзывать ее?… Да я вас всех перепорю – мошенников.
– Мы ничего…
– Я тебе дам ничего! Скажи всем, что если я еще что-нибудь услышу от нее, не только что перепорю вас, прогоню, в работы сошлю. Пошел!
Прошло дня четыре. Прислуга при входе Пелагеи Вавиловны в кухню шепталась, а молодые люди старались подскочить к ней и, подмигивая товарищам, спрашивали ее:
– Чего изволите, барышня?
– Какое на вас платьице нарядное, – замечал другой.
Пелагея Вавиловна вспыхивала, но молчала и глядела в пол. Идти в кухню было для нее пыткой, и она старалась как-нибудь уговорить лакея, чтобы он заменил ее. А работы у Пелагеи Вавиловны было немного: она мыла чайную посуду, разливала чай, чему она научилась с трудом, гладила белье.
Прошло три недели. Приказчик с ней ласков, прислуга не так надоедает, как прежде.
В пятницу вечером у приказчика были гости: исправник, письмоводитель его и зять Плошкин – с женами. Приказчик заставил Пелагею подавать гостям чай. Мужчины сидели в зале, женщины в гостиной.
– А что, какова? – спросил Переплетчиков исправника, когда Пелагея брала от исправника стакан.
– Недурна.
Пелагее Вавиловне сделалось обидно, зачем приказчик хвастается ею и страмит. Когда она вошла с подносом к дамам, растягивающим слова по-заводски, то исправничья жена спросила ее:
– Ты на содержании?
Пелагея Вавиловна не поняла этого слова.
– Что ж ты стоишь? – спросила опять жена исправника.
– Чашку…
– Ах ты, дура… Да ты разве не городская?
– Нет.
Пелагею позвал приказчик.
Исправник, Плошкин, письмоводитель и приказчик о чем-то крупно спорили.
Приказчик с исправником жил дружно и нисколько не боялся его, потому что мог во всякое время подкупить его; письмоводителя он считал ни за что, но приглашал к себе, как родственника.
– Не бывать! Не бывать! – кричал приказчик.
– Будет! Тогда уж вашему брату отпадет лафа! – горячился исправник.
– А ты думаешь, вашего брата не погонят метлой!
– Не только не погонят, мы строже будем.
– На-ко выкуси! – И приказчик показал исправнику кукиш.
Завязался спор; каждый считал себя честнее другого, стали корить друг друга.
– Ты за Павленковское дело сколько получил, а что делал-то? – кричал приказчик.
– А ты как фабрику-то строил?
– Вы начальство, как можно… Вы рабочих давите, – вмешался письмоводитель.
– Чем?
– Например, Глумовское семейство… Кому оно обязано…
– Да что вы меня, скоты эдакие, Глумовыми дразните, чтоб вам всем околеть!
Однако скоро затихли. Подали закуску, вина и водку. За водкой опять стали корить друг друга, опять помянули Игнатья Глумова и Курносова; от них речь перешла ко многим обиженным приказчиком, который свирепел. Гости, не помирившись с приказчиком, ушли по домам.
Когда они ушли, приказчик долго ходил по комнатам и ворчал.
«Вы думаете, я боюсь вас?… А вот я вам докажу, что я на вас на всех плевать хочу! Вы мне наперед долги заплатите, а потом тащите меня под суд… А хоть я и строг, зато и милостив и доброе дело сделаю, не испугаюсь… У вас есть свои шпионы, а я заведу своих»…
Утром на другой день Переплетчиков потребовал к себе своего письмоводителя и отдал такой приказ: «…Принеси мне список детей Семихина, Ильина, Глумова, Мокеева».
Когда список был принесен, приказчик написал на нем: зачислить в легкие работы на фабрики, выдавать провиант сполна да пенсии на каждого по пуду в месяц. Доложили ему, что явился Корчагин. Он велел провести Корчагина в кабинет.
