Куда он ни приходил, везде говорил, что он скоро обвенчается с Пелагеей Семихиной, и об этом узнали все в заводе, а новый приказчик Шошкин переселился в дом Переплетчикова как родственник; прогнал Пелагею Вавиловну, а Глумова назначил в работы на рудник. Пелагею Вавиловну никто не принимал жить в заводе, и она ушла на кордон, находящийся близко от рудника, где работал Глумов и куда Пелагея Вавиловна ходила ежедневно. Она знала, что у Ильи Игнатьевича есть пятьдесят рублей, которые он приобрел продажею серебряных ложек и шубы Переплетчикова разным заводским торгашам. Кончил Илья Игнатьевич работу на руднике и стал собираться в город. Все было приготовлено, молодые люди нашли попутчика, и вдруг все расстроилось. Зашел Илья Игнатьевич в кабак с своим попутчиком, взял полуштоф и отдал двадцатипяти рублевую бумажку. Бумажка оказалась фальшивою. Все бы это ничего, но в кабаке сидели два солдата, которые обязаны были наблюдать за порядками; они, несмотря на мольбу Ильи Игнатьевича, сидельца и вой Пелагеи, представили Глумова к исправнику вместе с Пелагеей Вавиловной.
Там они ночевали до утра в разных местах. Накануне от Пелагеи отобрали узел с бельем и платьями, а от Ильи Игнатьевича шкатулку с чаем и сахаром. Позвали Илью Игнатьевича к исправнику в канцелярию, где был письмоводитель и двое писцов.
– Кто ты? – крякнул исправник.
– Глумов.
– А, это не тот ли? не родня ли Курносова? – спросил он письмоводителя.
– Тот самый…
– Ну, и ты туда пойдешь! Где ты взял фальшивую бумажку?
– Не знаю.
– Казак, сведи его в баню. Алексей Александрыч, допытайте его.
Под ударами розог Илью Игнатьевича заставили сознаться: сам он делал фальшивые деньги или от кого получал. Но Илья Игнатьевич не помнил ничего. Ночью приехал Переплетчиков с новым исправником. Допросы отложили, Плошкин был отставлен, выгнан из дома Переплетчикова и должен был заплатить за самовольное завладение чужим домом деньги. Глумова стали судить только за фальшивые билеты. Он сперва показывал, что нашел, только где – не помнит. Его отослали в городской острог. Пелагею Вавиловну наказали снова, и она на другой день оказалась в бегах; Колька был прогнан и жил пока у Корчагина.
Вскоре после этих происшествий в завод приехал горный начальник с двумя чиновниками, из которых одному было поручено произвести следствие о бунте рабочих, которые будто бы были усмирены солдатами, тогда как рабочие восстановили порядок сами до прихода солдат. Объявлено было рабочим, чтобы незанятые работами собрались в главную контору. В контору пришло очень немного рабочих, потому что они боялись расправы.
Поругав рабочих, горный начальник прочитал им дополнительные правила о приписанных к частным горным заводам ведомства министерства финансов. Голос у него был сиповатый, и так как он читал скоро, то рабочие очень мало поняли.
– Поняли? – спросил горный начальник, кончив чтение.
– Поняли, да не совсем! ты читал: одни увольняются теперь, а другие через год, третьи через два года.
– Ну! Чего же вам еще надо?
– А как же тут сказано: называть нас мастеровыми? мы и теперь мастеровые…
– Мастеровой тот же крепостной!
– Вы… как вам сказать?… Если вы будете работать на заводе за плату, тогда будете называться мастеровыми, потому что нельзя же назвать вас мещанами или чиновниками.
– Да мы, ваше благородие, и не желаем в мещане. Нам волю надо, чистую волю…
– Так что же вы меня спрашивали? ну, называйтесь сельскими работниками.
– А это что?
– А хлебопашеством занимайтесь, коли не хотите на заводе работать.
– Рады бы заниматься, только никто из нас испокон веку этим не занимался, потому кроме покосов мы земли не имели, да и времени не было на это дело.
– Ну, теперь можете идти по домам, – сказал горный начальник.
– Позволь, ваше благородье, еще побеспокоить… – начал один рабочий. – Теперь вот тут в бумаге сказано: брать с нас за усадьбу шесть целковых. А где же я эти деньги-то возьму?
– Мы испокон веку пользовались усадьбой-то…
– Если кто из вас казенный, то есть числится данным от казны в вспомоществование владельцу, тот не будет платить деньги.
– А чем я виноват, коли я в крепости состою?
– Опять за покос, что тут сказано…
– Вам после растолкуют. Идите.
Рабочие пошли и долго толковали у конторы.
– Это просто выдумки. Это они душу нашу дотягивают…
– Может, это он врет. Ну, как теперь: я дом построил на Филатовой земле: деньги ему, значит, заплатил, а с меня будут брать сызнова.
– За покос, сказано, урок надо отбывать.
Недоумение во всем заводе росло все больше и больше. Дополнительные правила и самый манифест были прочитаны несколько раз в каждом доме. Но понять положение могли немногие. Особенно на первых порах положение рабочих было трудное: идти из завода в другое место они не могли, потому что везде один исход – работа, нужно было работать на таких же условиях, и приходилось оставаться тут же, где они родились. Провианту не отпускали, деньги выдавали через две недели и через месяц, но выдача по-старому производилась неаккуратно, потому что касса заводоуправления было пуста.
