— Ломать-то дело нехитрое, да он потом засудит. Ты не знаешь Ивана Накова, он может в суд подать на всю округу!
— Выполняй приказ! Ломай ворота!
Ворота были широкие, с крытым черепицей козырьком, возможно, это была самая надежная часть дядиного хозяйства. Вообще-то в его доме гуляли сквозняки, потому как не во всех окнах были стекла. Большая часть окон была заклеена бумагой, забита жестью или дорожными знаками, показывающими расстояние в километрах до Мездры или Ботевграда. Полицейский с разгону ударил раз — ворота выдержали, ударил второй — снова выдержали. Тогда отец прикрикнул: «Ты что, не ел сегодня! А ну-ка посильнее!» Наконец ворота рухнули. На земле оказался и полицейский, ремень винтовки сковывал его движения, и он не смог сразу подняться на ноги. В проеме двери появился храбрый защитник неприкосновенности своего жилища, с коромыслом наперевес он ринулся на отца. Отец моментально оценил ситуацию: решив, что разговор с этим человеком ниже его достоинства, он быстро ретировался. Дядя, вероятно, был не настолько пьян, чтобы не оценить преимущества молодости, и погоню прекратил, но вслед отцу полетело коромысло. В момент броска дядю занесло, и он, плюхнувшись на землю, расквасил физиономию в кровь и, похоже, моментально уснул. Кровь капала прямо в пыль. Тогда еще не было асфальтированных улиц, грязища и нищета — вот что представляло собой наше село. Кстати, сейчас на том месте, где лежал дядя, построили супермаркет, но кроме вафель в нем ничего нет. Однако вернемся к дяде. Я долго смотрел на него и думал: спит или умер! Если умер, то отца, вероятно, посадят в тюрьму за убийство, точнее, за братоубийство. Но тут дядя перевернулся и стал чесать спину, а потом делать движения, будто натягивает на себя одеяло, может, ему было холодно. Потом дядя встал, увидел меня и, вытирая кровь, что текла из носа, кулаком, сказал нечто, что по тем временам было просто опасно, да и позднее не больно поощряемо. Он сказал, что придет день и всех этих полицейских, живодеров и представителей властей посадят на кол и повесят на их собственных кишках.
На следующее утро я проснулся с высокой температурой, она продержалась целую неделю. Так что мне трудно сказать, что было дальше. Отец давал мне пить пронтозил рубрум (это такое лекарство). Хорошие были годы! И как не грустить по ним! Помню, от пронтозила я стал мочиться кровью. Испугался. Теперь-то мне смешно, я знаю, что то была не кровь, просто от лекарства моча приобрела такой цвет. Умирать буду — не забуду, как я, десятилетний мальчик, ходил по малой нужде в наш ужасный крестьянский нужник, как смотрел на бурую струю, исчезающую в зияющей темноте. В тот вечер — а он был июньский, теплый, пахло бузиной и самшитом — мы узнали, что Болгария объявила войну Англии, Америке и Канаде (если я какую страну и пропустил, то не нарочно). Домой отец вернулся радостный, навеселе, таким он бывал редко. Увидев, в каком он состоянии, я заплакал. Но он не спросил, каково у меня на душе, сказал только, что я должен быть спартанцем, стойко переносить боль, как братья Гракхи — кажется, их звали Гай и Тиберий. Если ошибаюсь, пусть читатель извинит меня: не люблю наводить справки в энциклопедических словарях. Так вот, попали эти братья в плен, один из них сунул руку в костер и, пока она жарилась, как шашлык, говорит своим врагам, мол, мы на вас плевали, вы нам ничего не сделаете, потому что у нас железный спартанский дух и ницшеанская воля к жизни, потому что сейчас начинается мировая резня, вскоре падут государства и династии, все превратится в пепел, низы станут верхами, а верхи — низами. Будут взрываться бомбы, будет страшно, спекулянты и бандиты, продающие людям дохлятину и отравляющие население пропагандой, предстанут перед судом народов. Отец говорил очень возбужденно, но меня беспокоила кровь, которой в моем организме с каждым днем становилось, как мне казалось, все меньше и меньше. Я вышел во двор. Жили мы как раз напротив церкви. Сейчас мне трудно перевоплотиться в тогдашнего десятилетнего мальчика, и что я думал в точности, трудно представить. Кажется, я решил двинуть в церковь, чтобы исповедаться и подготовиться к жизни на том свете. Однако церковь оказалась запертой, а под каменной оградой, там, где хоронят попов и самых важных в деревне, присев на корточки, постанывали двое. То были первые жертвы войны. На следующий день все село прошиб понос. Люди кляли на чем свет стоит дядю Ивана за его колбасу. Кругом царила паника. Только отец гордо расхаживал по селу и на все жалобы отвечал: «По закону я обязан вас предупредить. Что я и сделал. Теперь все злодеи попрятались по нужникам. Потому что по закону виновен не только тот, кто продает, но и тот, кто покупает. И прошу оставить меня в покое».
