Арестовали ли тогда злодеев, скрывавшихся в нужниках, я не знаю, мне было не до того. Придавленный личной трагедией, я еле стоял на ногах. Цветочек нежный, травинушка, ненаглядный, незабвенный наш — вот так, как я представлял себе, будет причитать мама над моим гробом. А я лежу в гробу, стиснув зубы, и ни на кого не обращаю внимания. Потом я увидел себя ангелочком, возносящимся на небеса, в день Страшного суда я расскажу, как тут, на земле, обижают детей. Вероятно, такие мысли достаточно возвысили и очистили меня, потому что на следующий день после моего мысленного вознесения моча значительно посветлела. Помню, я взял из маминой черной сумки двадцать левов, купил себе книгу про приключения и мороженое, а на мелочь — свечку, и зажег ее в знак благодарности. Так меня учила мама. Когда мне было шесть лет, я попал под небольшую телегу. Тогда мать пошла в церковь и зажгла свечу. Столько лет прошло с тех пор, а этот мамин урок я помню: хочешь, чтоб с тобой творились добрые дела, надо знать, кого благодарить. Но не власть, не попа, благодарность надо засылать куда-то повыше.
Село едва пришло в себя после истории с колбасой, как новая страшная весть обрушилась на людей. Рассказывали, что Иван Наков отвел осла на могилу отца, привязал там, чтобы пасся. Когда дядю спросили, что это он, неужто другого места не нашлось, тот ответил: коли отец мог родить такого сына, как брат, то есть мой отец, то заслуживает, чтобы осел уделал всю его могилу. Но это была веселая новость. Хотя как раз в то время бомбили Софию и к нам приехали в эвакуацию столичные жители, вруны, каких свет не видывал. Например, они рассказывали, будто в Софии в основном четырехэтажные дома, полно магазинов и лавок, но все разрушено бомбами. С кем только из эвакуированных я ни говорил, все жили в четырехэтажных домах. А мой дядя разговаривал с ними по-французски. Он выучил этот язык, дабы доказать, что не только мой отец из способных и может говорить по-иностранному. Ко всем эвакуированным я относился как к врагам, никогда с ними не играл, а при любом подходящем случае затевал драку, хотя, чего там скрывать, иной раз и самому перепадало. Видите ли, они столичные штучки, у них дома в четыре этажа, а, мы, дескать, деревня. Какой же я крестьянин! Мама всегда говорила гостям, мол, извините, мы тут временно, в Софии у нас дом — улица Юндола, 39, София-5. Там и мягкая мебель осталась. Сами видите, война, в поезде мебель перевозить нельзя, а в грузовике можно поцарапать.
Однажды вечером отец сказал, что наконец-то освободится от брата, потому что прошел слух: тот якобы отправил телеграмму Адольфу Гитлеру по случаю его дня рождения. В телеграмме еще было, что вскоре фюрер предстанет перед судом народов и ответит за все. И действительно, через неделю дядю забрали и отвезли в город. Но потом отпустили, и все село узнало, что дядя получил телеграмму от Гитлера, в которой выражалась благодарность за пожелания по случаю дня рождения фюрера. Как мне сейчас кажется, Гитлеру перевели не все. По крайней мере я так думаю. Эту новость мой отец встретил спокойно, он сказал, что рано или поздно правда восторжествует и самый главный душегуб будет вздернут на веревке. Но ничего подобного не произошло. Река несла свои воды все также стремительно, время от времени выходя из берегов и унося деревья, домашний скарб и павших животных. Потом она успокаивалась, и вода снова становилась чистой и прозрачной. Через село прогнали пленных, я помню, как они брились, глядя в осколок зеркала. Когда пленных увели, по селу прошел слух, будто мой дядя герой, потому что отнял у охранника винтовку и переправил ее куда надо. В то время брат тети Йоты был большим начальником у пожарных. Как выяснилось, винтовка оказалась с разбитым прикладом и никуда ее дядя не переправлял. Подробностей я не знаю. На этом свете подробности как шашлык, как пиво — что закажешь, то и подадут, только будь добр честно заплати или хотя бы найди кого-нибудь, кто заплатит за тебя. Но детали деталями, а главное — это человек. А что есть человек и дано ли нам это узнать?
