Каким ветеринаром был отец, вопрос отдельный. Скажу только, что как раз в то время вспыхнула эпидемия среди свиней. И поскольку ожидался приезд царя, отец объявил в селе карантин, запретил выпасать животных, выпускать свиней из хлевов. А репетиции в клубе продолжались. Словом, оперетта во время чумы. Как называлась эта пьеска, я не помню. И не хочу вспоминать. Ведра красавицы Русанки наполовину наполнялись ее слезами, наполовину — моими: едва ли кого другого так лупили за нежелание играть на скрипке, как меня. За исключением, может быть, Паганини, Сарасате и других великих скрипачей. До-до, ре-ре, ми-ми… Школа игры на скрипке Шевчика висит на гвозде, вбитом в дверь, потому что в стену он не входил, я утираю слезы и сопли, пальцы левой руки болят, а большой отнимается. Я постоянно жду удара смычком по голове: «Болван! Тебе что, медведь на ухо наступил! Фальшивишь, не слышишь, что ли!» Думаю, что ни одно музыкальное произведение не вызывало у людей столько слез, как навеки проклятая мною школа Шевчика. Бывало, на таких уроках я даже мочился в штаны от натуги. Тогда отец успокаивался, гладил меня по голове, говорил тихо и педагогически притворно: «Мой мальчик, некому было драть меня в твои годы, не то сейчас я знаешь, кем стал бы! Знаешь? Говори, знаешь?» И так как я не знал, он махал рукой и отпускал меня.
В один прекрасный день чудо произошло-таки.
Чудо — это открытый автомобиль, за рулем которого сидел мужчина средних лет в очках, как у летчика, закрывавших пол-лица, другую же половину занимали усы и борода. К большому удивлению жителей села, автомобиль остановился у ворот моего дяди. Царь, одетый во фрак и галифе, вошел во двор, что повергло все село в трепет. Уместно сказать, что в то время 83 процента населения страны составляли необразованные крестьяне, в Болгарии насчитывалось 22 миллиона голов овец, и их нужно было пасти, кино не было, а слова «инкогнито» сельский люд не знал. Голова, отец и поп, дирижировавший оркестром, собрались в клубе и решили показать оперетку, хотя спектакль был еще не готов. Загвоздка заключалась в том, кому пойти пригласить царя. Отец отказался: мол, ему, исполнителю главной роли, как-то неудобно. Голова сослался на свою стеснительность. В селе он жил недавно, причем был не из местных. Я хочу сказать, что тогда руководство не выбирали всем миром, как сейчас. Обязательно надо было быть со стороны и закончить юридический факультет. Кажется, за царем пошла попадья, но я не уверен. Главное — занавес поднялся. Его Величество сел в первом ряду. Он был в кожаной фуражке и очках. А когда их снял, все увидели, что это — мой дядя.
Голова приказал полицейскому арестовать Его Величество, но дядя воспротивился. В здании сельской управы он обозвал голову зачуханным пастухом и ничтожеством, а потом спросил, разве, мол, я говорил, что я царь. «Если вы простаки, — кричал дядя, — и вам видится черт-те что, я не виноват!» Дядю отпустили, но он отказался выйти на свободу: видно, затевал что-то еще. Голова настаивал: «Господин Наков, вы свободны. Все выяснилось, это — недоразумение».
— Нет, я не выйду отсюда, — стоял на своем дядя.
— Почему?
— Потому что меня удерживает мое внутреннее чувство свободы.
Потом дядя спросил у присутствующих, читали ли они прекрасную пьесу Шиллера «Вильгельм Телль». Оказалось, никто не читал. «Паршиво, — сказал дядя, — советую почитать. В этой пьесе, — продолжал он, — наместник короля Геслер положил на сельской площади королевскую шапку и приказал всем кланяться головному убору Его Величества короля Австрии. Почему? Так, дескать, будет видно, кто за короля, а кто — против. Допустим, я, — не успокаивался дядя, — не Его Величество, допустим, я его шапка. И какую же дерзость вы себе позволили — арестовали шапку Его Величества! Как вы посмели, господин голова? Я символически остаюсь в тюрьме, а вас попрошу объяснить свои действия. Сначала принимаете меня за царя, а затем арестовываете. История еще скажет свое слово по этому вопросу, но лично вам я не завидую…»
— Ваши условия, господин Наков? — спросил голова. — Надо кончать со всем этим, люди смеются.
Дядя не знал, какие поставить условия. «Я, — говорил он, — подобно Наполеону Бонапарту, решения принимаю во время боя. И не смотрите на меня так: да, я выше Наполеона хотя бы потому, что он не мог ягненка разделать, а попал в руководящее кресло и сделался императором. Хотел бы я видеть его рядом с собой, среди болванов, вот тогда и посмотрели бы, что из него вышло бы. Оставьте меня, я подумаю над условиями».
Его оставили в покое, и пока он обдумывал условия, ему приносили вино, домашнюю колбасу и другие закуски, а он самоотверженно сидел в подвале сельской управы и общался с женой посредством записок. Например, дядя писал:
