— И это мне известно. Я знаю все, что ты скажешь в следующую минуту. Но послушай меня, сестра во Христе! Сейчас я замолчу и боле слова не вымолвлю, а когда исполнится мой план, тогда продолжим сцену.
Это были тяжелые, ядовитые слова. Их-то мой дед никак не мог проглотить, и это толкнуло его на решительный шаг.
Решительный шаг был сделан в преступном направлении.
В то время все было не так, как сейчас. Во всяком случае во многих отношениях. Например, достаточно было переступить черту города, где царили блеск и культура, как человек погружался в атмосферу вековой беспросветной простоты. Простоты и наивности.
Примерно так рассуждал господин Нисим, скупщик шкур диких животных.
Покинув столицу и очутившись в нашем селе в атмосфере святой простоты, он, рассчитывая на свои изящные манеры и суля окружающим кругленькие суммы, заявил в корчме, что дает за одну лисью шкурку десять-двадцать тысяч левов. Подлинная стоимость шкурки лучше всего ведома, пожалуй, лисице, затем закупщику, а уж потом охотникам. Люди же были полными профанами в этих делах, и предлагаемая сумма казалась им огромной. Можно сказать, что господину Нисиму удалось содрать шкуру со всего села за мизерную плату, если учесть, что порция паприкаша (тушеного мяса со сладким перцем и помидорами) стоила сто пятьдесят — двести левов или даже больше — в зависимости от способностей повара.
Заметную помощь господину Нисиму в этом деле оказал наш Знаменитый Дед, который хорошо знал, у кого из жителей трех сел какие шкурки есть, кто согласен продать их и за сколько.
Все это проворачивалось между делом вплоть до того момента, когда бабушка сказала, что его могут уважать лишь те, кто его не знает.
Чем толкнула его на преступление.
Как все было в точности, мы не знаем, известно только, что дед попросил у господина Нисима двести тысяч левов задатка, пообещав ему тридцать пять лисьих шкурок.
Закупщик тут же сообразил, что имеет дело с недалеким, неуравновешенным человеком, погрязшим в болоте жизни. Этот недалекий, неуравновешенный человек сказал, что деньги нужны ему на строительство нового дома, который он намерен оставить своей жене, когда, бросив на нее выразительный взгляд, он молча покинет семью. Законная жена, как выяснилось, совсем его не знает, и посему он более не желает иметь с ней ничего общего. Столько лет прожив рядом с ним, она так и не поняла, что Нако Добрин, то есть он, даже на смертном одре будет нуждаться в уважении. А если человек его не уважает — будь то собственная жена или друг-приятель, — такой человек перестает для него существовать, он его вычеркивает из своей жизни — и все тут. Один живет ради денег, другой — ради женщин, третий — ради власти. Нако Добрин живет ради уважения. Он хочет, чтобы его уважали. Если сейчас г-н Нисим уважит его и даст двести тысяч задатка, все образуется согласно драматургическому замыслу. На месте старого дома поднимется новый, ключ от которого он вручит простой, рано состарившейся, вроде и не плохой, но глупой и недостойной жене Гене, и все тут.
Он говорил с такой страстью и воодушевлением, что господин Нисим дал ему двести пятьдесят тысяч левов, округлив число шкурок до сорока.
Получив деньги наличными — двадцать пять банкнот по десять тысяч левов с образом Е. В. царя Бориса III, самодержца Болгарии, да хранит ее бог! — дед явился домой и первое, что сделал — вывел во двор жену и детей. Затем были эвакуированы рогожки, котлы, кадило, квашня, стол, цепь от очага. Наконец, под удивленными и беспомощными взглядами, под плач и причитания домочадцев дед предал огню свою нищенскую халупу, то есть поджег ее сверху, с боков — со всех сторон. Размахивая головней, он нараспев, почти театрально вещал:
— Говоришь, знаешь меня. Знаешь? Как бы не так! Не знаешь ты Нако Добринского! Но узнаешь!
Пришли общинные блюстители порядка, хотели отвести его куда следует, но он предъявил им аргументы — то есть деньги, и шепнул:
— Не вмешивайтесь! Не видите, что ли: я хочу припугнуть жену!
Через месяц на месте прежней хибарки из прутьев и навоза вырос, можно сказать, по тем временам настоящий дворец из камня и кирпича, с черепичной крышей: две просторные комнаты — хоть собак гоняй, между ними кухня с очагом, гостиная, большая терраса со стороны двора.
Когда дом был готов и, как это принято, на крышу водрузили флаг, а мастеров одарили цветами и сорочками, дед собрал нас во дворе и промолвил:
— А теперь целуйте мне руку, ибо нет у меня боле на вас времени. Не уважали вы меня, как требовалось, поэтому не желаю вас больше знать.
Мы по очереди приложились к его руке, а бабушка даже расплакалась.
Чтобы возросла торжественная неловкость момента, дед снял с плеча ружье и выпалил в воздух. А когда бабушка сквозь слезы спросила, зачем он поднимает шум, дед сказал:
— Чтобы все знали. Было что было, а теперь — с богом!
И пошел куда глаза глядят.
Думаю, он отправился на охоту за лисицами с которых загодя поторопился содрать кожу, чтобы построить этот дворец.
