Как потом рассказывали люди, между дедом и господином Нисимом произошел конфликт. Закупщик пришел за шкурками, а дед сказал ему, что из своей кожи лезет вон, а сдвигов никаких — лисы стали очень осторожны и дрожат за свои шкуры. Господин Нисим стал угрожать судом и адвокатами, на что дед сказал:
— Кажется, ты недостаточно уважаешь меня!
Закупщик чистосердечно признался, что совсем его не уважает.
Это взбесило деда, вывело его из терпения, и он заявил, что умывает руки и уступает Нисиму всех лисиц в окрестности — в Колачевице, Косматице, Медвене. Пусть сам идет и ловит их.
Не известно, как окончилась эта история, знаю только, что до суда и позора дело не дошло. Думаю, дед тронул сердце господина Нисима прочувствованной речью:
— Эх, господин Нисим, господин Нисим! И чем вас так прогневали эти животные, что вы хотите их поголовно изничтожить? Разве хорошо то, что сейчас творят с вами, с евреями во всем мире — убивают, не спрашивая, хорошие вы или плохие? Вы для этих лисиц все равно что Гитлер, отдающий приказ о поголовном истреблении. А среди них, возможно, есть и добрые, невинные лисицы, которые едят только мышей и никому не причиняют зла. Не заставляйте меня думать о вас как о плохом еврее, господин Нисим.
Обстановка тогда была такова, что господин Нисим махнул рукой и сказал деду:
— Хитер ты, брат, но и на тебя найдется управа.
И действительно, с тех пор на голову деда посыпались беды.
Не давал ему покоя доростолочервенский владыка — родной дядя моей бабушки. Как и все сотворенные богом женщины, она была слаба и потому обратилась к владыке с мольбой вразумить ее неразумного мужа.
Деда обвинили в связях с евреями и в прелюбодеянии.
Преследуемый доростолочервенским владыкой, наш достойнейший дед сделал то, что на его месте сделал бы любой попавший в беду человек — сбежал подальше и попытался найти защиту под другим крылом, у другой веры. Когда убивают веру в человеке или же вера пытается его убить, приходится признать, что все другие веры хороши. Вот почему наш ЗД вступил в переговоры с муфтием Шумена и раввином софийской синагоги, раздумывая, какую веру лучше принять, ибо родная вера огорчает его до слез, проникая в тайные уголки его духовного подворья, более того — она пытается влезть в его духовную спальню.
Сколь невероятно прозвучало бы, но этот вопрос помог решить жребий. Приехав в Софию для окончательных переговоров с раввином, дед зашел в пивную «Орхание», перед которой продавец лотерейных билетов, привлекая клиентов, пел песенку:
Наш ветреный праотец решил довериться судьбе и купил не один, а три билета, по одному на каждую веру — христианскую, магометанскую и иудейскую. За них он заплатил недорого — сто пятьдесят левов (следует иметь в виду, что в продаже были билеты и по четвертаку, и наш ЗД не поскупился — швырнул по полтиннику). Правда, следует иметь в виду также, что порция паприкаша стоила двести пятьдесят левов — это к сведению нашей еще не оперившейся молодежи.
Засунул дед билеты за пояс, сел на своего конька-горбунка и направился через горы в родные края, и всю дорогу вел беседу в лицах с доростолочервенским владыкой — естественно, в отсутствии последнего, — и в этом диалоге были моменты и отдельные взлеты, которые можно было бы сравнить по силе с драмами Эсхила, Софокла, а также Фридриха Шиллера и ему подобных, писавших о гонениях на людей и скрывающихся от гонений борцов за свободу. Так, например, дед спросил:
— Ты, владыка, безгрешен?
И тут же отвечал за своего оппонента:
— Увы, грешен.
— Помнишь, что сказал Иисус Христос: «Пусть тот, кто безгрешен, бросит камень в нее, то есть в Марию Магдалину?»
— Помню, но она не имеет никакого отношения к твоей истории.
— Как это не имеет? В душе моей поздним цветом расцвела любовь к учительше, а твою племянницу я не люблю, она для меня все равно, что сестра!
— Грех такое говорить. Я осуждаю тебя.
— Ты осуждаешь, а кое-кто оправдывает. Почему магометанам разрешается иметь сразу четыре жены? Почему? Ведь мы не уступаем им по силе!
В ответ — молчание.
