Девушка сделала ещё один глубокий вдох, и ей показалось, будто комната, погрязшая в тумане, чуть прояснилась — по крайней мере, стулья обрели более разборчивые контуры. Заметив это, Эмма протёрла глаза дрожащими руками.
Неожиданно кто-то крепко схватил девушку за запястье, отчего та чуть не вскрикнула. Нет, она, одолеваемая апатией, ничуть не испугалась, однако прикосновение холодных костлявых пальцев к её коже показалось Эмме крайне неприятным.
Леденящий холод вновь пробежал по телу девушки, ещё не отошедшей от непонятного приступа. Колдвелл нервно сглотнула и, опасаясь взглянуть на неизвестного, упорно тянувшего её к себе, осторожно встала с места.
Чуть придя в себя, Эмма всё же решилась посмотреть прямо в лицо незнакомцу — ведь иначе уже было никак. Всё равно он, жаждущий сделать что-то с несчастной девушкой, уже бы ни за что её не отпустил, как бы она ни умоляла, как бы ни просила пощады — теперь она полностью принадлежала ему.
Загадочным «гостем» оказался не кто иной, как Томас Колдвелл, родной отец Эммы. Такой же жутко худой, как и дочь, с лицом, испещрённым преждевременными морщинами, и густо-чёрными кругами под глазами, он собственной персоной предстал перед глазами девушки, приведя её в некоторое замешательство. Уж кого-кого, а отца Эмма, погрузившаяся в странный смутный мир, увидеть не ожидала — определённо не ожидала.
Томас страдал, и это было заметно даже по его измождённому лицу, которое как-то неестественно исказилось гримасой боли. Да, это именно он назвал себя идиотом, и это именно он мучился, с одной стороны, пытаясь справиться со злостью, бравшей его при виде беспомощной жены, а с другой — испытывая непреодолимое чувство вины перед самим собой. Наверное, теперь он и вправду хотел помочь страдающей Роуз, мечтавшей о самоубийстве, однако время вышло, жизнь распорядилась иначе — и теперь решающий ход был лишь за судьбой.
Заметив, что Эмма пришла в себя, Томас заговорил. Вот только смысл его слов так и не добрался до сознания девушки, затерявшейся где-то между сном и реальностью, а монотонный голос прозвучал, словно молитва, адресованная неизвестному божеству.
Вернувшись к действительности, Эмма вновь окинула отца изумлённым взглядом, на этот раз уже осознающим происходящее, и Томас, словно прочитав мысли дочери, вновь зашептал глухим, срывающимся голосом:
— Твоя мать окончательно свихнулась. Если бы я не выдернул нож из её рук, она бы обязательно воткнула его себе в грудь. Я не могу терпеть её присутствие в своём доме, но в то же время не хочу, чтобы она совершила самоубийство. Наверное, я должен ей помочь, но вот только чем?..
— Делай то, на что тебе указывает голос судьбы, — с трудом выдавила из себя Эмма, а затем, ощутив, что уже может свободно дышать, сделала глубокий вдох.
Теперь тесная столовая снова походила на обыкновенную комнату, руки девушки не тряслись в лихорадке, а комок в горле практически исчез. Эмма чувствовала себя гораздо лучше, однако по-прежнему не могла понять, отчего с ней произошёл такой странный и крайне неприятный инцидент.
— Я не знаю, на что он мне указывает, — обречённо произнёс мужчина. — Но убийцей быть совершенно не хочу, как не могу выставить Роуз за дверь, как не могу и допустить, чтобы она пронзила себя этим самым ножом.
Если бы Эмма была прежней, она бы непременно удивилась тому, что к ней после всего, всполошившего их семью недавно, так непринуждённо обращается отец. Ведь дочь он, обозлённый на весь мир, также особо не жаловал, а теперь вдруг так откровенно разговаривал с ней, напрямую затрагивая проблему и, ко всему прочему, прося совета.
— Я бы на твоём месте не стала совершать убийство, как и не мешала бы человеку разбираться с его личными проблемами — всё равно это бессмысленно. А убийство — это и вовсе крайность, — безучастным голосом ответила Эмма, встав из-за стола и сделав нерешительный шаг в сторону выхода из столовой.
Девушку больше не шатало, несмотря на то что лёгкая слабость всё ещё оставалась с ней. Спать Колдвелл не хотела, но и вести диалог с отцом, отчаянно боровшимся со своими переживаниями, также не желала. Лучшим вариантом своих дальнейших действий она считала возвращение в спальню и провождение часов, остававшихся до утра, в этих тёмных и неприветливых стенах.
Эмма пролежала в кровати до самого утра. Сначала она ворочалась, пыталась уснуть, но всё безуспешно, поэтому, сдавшись, решила просто полежать, подумать, поразмышлять о странностях, творящихся вокруг.
А утром — снова рутинная работа. Несмотря на лёгкую слабость, Эмма не смогла позволить себе пропуск рабочего дня, ведь это, несомненно, отрицательно сказалось бы не только на её отношениях с хозяином фермы, но и на бюджет, которым Колдвеллы и так не блистали.
