Этой ночью Эмма резко подскочила от странного шума, донёсшегося из комнаты родителей. Сначала девушка, посчитавшая это очередным сюрпризом судьбы, не хотела вставать, вмешиваться, разбираться, но, подумав, всё же решила проверить, в чём же заключалась животрепещущая проблема. Может, отец и вовсе уже расправился с матерью, оставив её окровавленный труп разлагаться в одной из тесных и неуютных комнат?
Стянув с себя одеяло, Эмма слезла с кровати и, окинув мимолётным взглядом мебель, тихонько выбралась из комнаты.
Тишина, зловещая, непроницаемая, казалась особенно жуткой после того оглушительного грохота, всполошившего весь дом. Но Эмму это не волновало, ведь для неё главным было — проверить, жива ли мать и не сотворил ли чего неладного отец, на закате дня находившийся в весьма дурном расположении духа. А остальное — не важно. Что бы ни случилось — оно не имело смысла, а значит, уделять ему внимание, тратя своё драгоценное время, не стоило.
Вот девушка уже стояла около комнаты родителей и, примкнув к двери, внимательно прислушивалась к звукам, какие, возможно, оттуда раздавались. До её ушей донеслись жалобные стоны, от которых обычному человеку сразу стало бы не по себе, и он бы, скорее всего, тут же съежился, словно ребёнок, ненароком наткнувшийся на страшную картинку в доброй книге сказок.
Эмма сначала, как и всегда, отреагировала равнодушно, не придав этим жутковатым звукам абсолютно никакого значения, по причине их невеликой важности. Вернее, равнодушно для себя нынешней. Равнодушно для голоса, обитавшего в глубинах ей сознания. Но не равнодушно для себя прежней, которая ещё могла пробудиться в нужный момент, широко раскрыв глаза, застланные дымкой вечной скуки.
Сделав резкое движение, Эмма, словно опомнившаяся от недлительного забытья, распахнула поскрипывающую дверь и, пробравшись в комнату, пристально вгляделась в очертания объектов, что тонули в мягком ночном мраке. Попытка что-то увидеть окончилась неудачей, так как ничего, кроме смутных силуэтов дивана, комода, хилых цветов и нескольких маленьких зеркал, она не приметила.
Однако о присутствии Эммы в комнате родители уже явно знали, а значит, прятаться было глупо — Колдвелл прекрасно это осознавала, поэтому, не став медлить, практически сразу прокралась к кровати, где, нащупав пыльный светильник, осторожно надавила на заедающий выключатель. Блеклый свет озарил спальню, разнёсся по ней множеством переливающихся бликов и, сфокусировавшись в середине, очертил жутковатую картину.
Томас, одетый во всё чёрное, словно вестник смерти, навис над опрокинутой навзничь Роуз. В правой руке он крепко сжимал нож, чуть заметно поблёскивавший в дрожащем свете лампы, а в левой — единственное украшение, которое, как ни странно, ещё сохранилось у несчастной женщины. Руки мужчины, явно не могшего решиться на безжалостное убийство, заметно дрожали, а с губ невольно срывались какие-то слова, разобрать которые пока что не представлялось возможным, — наверное, это были угрозы, а может, какие-то последние, ранее не сказанные речи — Эмма не ведала.
Роуз тихонько постанывала, то ударяя костлявыми руками о холодный пол, то впиваясь ногтями в своё же лицо, уже и без того испещрённое неровными линиями кровоточащих царапин. Она молила мужа. Молила слёзно, горько, из последних сил. Молила оставить её, выпустив из рук нож и дав ей спокойно умереть, или, если другого выхода нет, просто убить, вонзив оружие в её горячую плоть.
Но Томас, сжимавший нож с прежним ажиотажем, явно не собирался исполнять её просьбы. У него были другие планы — Эмма, стоявшая совсем рядом, чувствовала это. Он не собирался убивать, несмотря на то что питал к жене лютую ненависть. И нож, скорее всего, первым делом побывал вовсе не в его руках, а в ослабленных ладонях Роуз, отчаянно жаждавшей покончить со своей никчемной жизнью.
Наверное, в глубине души девушки, ещё не ставшей монстром, вовсе не способным чувствовать, что-то чуть заметно дрогнуло — но апатия вновь отвоевала победу в этой неравной битве. Несмотря на то, что глаза Эммы, упорно наблюдавшей за разворачивающимися действиями, невольно расширились, а губы как-то странно искривись, она не стала предпринимать никаких отчаянных мер, в которых по-прежнему не видела даже намёка на смысл.
Всё равно она бы ничего не смогла сделать с родителями — сколько бы ни старалась, ведь они уже приняли окончательное решение, они знали, на что шли, а значит, их уже однозначно было не остановить никакими жалкими, смотрящимися поистине нелепо действиями. А думать обратное — проявлять ребяческую наивность, совершенно неуместную в подобных ситуациях.
Эмма ещё немного постояла на месте, затуманенно взирая на страшную картину, а затем, поняв, что попусту тратит время, бесшумно погасила свет и, уже не глядя на родителей, вышла за порог комнаты.
