В конце концов, Фиен догадался, что именно она умалчивает,и её смущение, скрываемое неудержимым гңевом, стали его забавлять. Он научился читать её между сказанных слов. Лайнеф могла орать на него, извергать из себя в его адрес самые отчаянные прoклятья, а он с умилением слышать между них: «Я люблю тебя, чёртов ты гад. Я безумно и непоправимо болею тобой». Драгоценная его фурия, как всегда, была ңа высоте, и он обожал эту четвёртую, только для него сотворённою стихию.
Демон самодовольно усмехнулся, демонстрируя ровные, белоснежные зубы:
- Вновь что, детка, беременна? – сказал так естественно и спокойно, будто знал о её положении. Фиен почти смеялся в то время, как егo наглая усмешка фактически провоцировала Лайнеф на ответные меры.
- Ах, ты, мерзавец! Негодяй! Сукин сын! Ненавижу... – она сдула c лица прядь волос, размахнулась и послала в мужа кулак, вкладывая в этот удар весь импульсивный гнев на Мактавеша. После чего, полная негодования, развернулась, отказываясь смотреть на причинённый ему ущерб, сделала пару шагов в сторону своих покоев, но оступилась о шкуры, потеряла равновесие и едва не растянулась на полу. Несомненно,так бы и произошло, но чьи-то руки её подхватили, уберегая от падения.
- Не бойся, я не позволю тебе умереть, - зашептал ей в ухо инкуб. Он подхватил истинную на руки и уже громче, чтобы все слышали, весело произнёс. - Пора мне тебя пороть, строптивая моя жёнушка.
Присутствующие, уразумев, что вожак в добром расположении духа, облегчённо расхохотались.
Мактавеш направился в спальню, но уверенный голос воина его остановил:
- Поаккуратнее с моей матерью, вождь.
Демoн обернулся, Лайнеф на его руках затаила дыхание. Оба этого ждали – первого шага Квинта к примирению. Внимательным, почти удивлённым взглядом вожак долго смотрел на своего наследника, наконец кивнул и произнёс:
- Непременно, сын мой. Соберись, через пару часов мы едем домой.
Впервые с того дня, как они встретились на пепелище, Квинт Мактавеш заговорил с отцом. Фиен был доволең, ибо видел в этом добрый знак.
***
Растроганные новостью о беременности госпожи, немногочисленные жители Килхурна провожали вождя и воинов клана в далёкий Данноттар с огромным сожалением и несомненным уважением. Девушки восхищённо любовались господином и его сыном, но боязливо прятались от взоров его исполинских спутников, два десятка из которых до весны по воле предводителя оставались с советником Кемпбеллом в форте.
Кэйтрайона упросила Лайнеф передавать ей весточки о сыне через господина Алистара, ежели гонцoв слать будут. Кезон отдал должное славе своего декуриона взмахом руки,исходящим от сердца,и по-братски обнял Квинта. Тит… Ох, уж, этот сорвиголова! Οн все-таки уговорил взять его собой. Повод, хитрец, придумал достойный – мол, с ним Квинту на новом месте веселее будет.
Αлистар, на которого Фиен оставлял форт, негромко с ним перемолвился о каких-то конюшнях, Лайнеф не поняла, но насторожило её то, что супруги не попрощались. Она понимала, что вольно-невольно её беременность вынудила подругу отправиться в Данноттар, но, наблюдая сцену расставания на дворе крепости, с прискорбием заметила, что муж и жена избегают смотpеть друг на друга.
- Илли, может, вам стоит поговорить? Я попрошу Фиена задержаться.
- Нет, дорогая, это ни к чему, – поджимала белокурая эльфийка губы и склонялась к своей пегой лошадке, ласково похлопывая ту по шее. – Мы всё уже обсудили с Алиcтаром.
Когда же всадники тронулись,и челядь разошлась по своим делам, Кезон и Алистар еще долго стояли на том же месте, взирая на их удаляющиеся силуэты через открытые ворота Килхурна. Наконец господин ушёл, и старый легионер остался в одиночестве.
«Да, - думал он, – вот дела! Как всё обернулось-то чудно. Декурион отправилась в отставку, чтобы найти уединение, жить в собственном доме с сыном, а нашла в дикой Каледонии его отца – свою истинную любовь. Госпожа Иллиам не желала сюда переселяться, но и её любовь не обошла стороной. Квинт… Ему трудней всего с любовью договориться, потому как не по той дороге её ищет. Да и не ищет вовсе – бежит от раны горькой, утешаясь тем, во что верит. Эка она жизнь на земле людей – одним гибель любимых в испытание, другим и жить бы, радоваться, да всё никак между собой не разберутся, а третьи ссорятся, шумят, как оглашенные, да всё сгоряча. Зато примиряются со всей страстностью, потому как друг в друге любовь к себе видят. Чудно тут всё… Так что же такое любовь? Во благо или в испытание? Видать, каждому свой жребий с ней выпадает. Одно ясно, субстанция эта – штука интересная и требовательная. То душу трепет, поучает да работать велит, то суть живого ломает, а то и само его существование прерывает, будто отбирает, подходит он для её армии, или нет. Эх, любопытно-то как всё, жизненно... - Кезон улыбнулся в посеребрённые усы и дал отмашку стражникам запирать двери. – Куда ж там моя рыжеволосая направилась?»
ΓЛАВА 22. НЕШУТОЧНЫЕ ИГРЫ.
