Лайнеф остановилась как вкопанная. Теперь она готова была верить всему, что угодно, но больше настораживал тон, каким говорил с ней этот странный человек. В нём появилось нечто до боли знакомое и властное,и это нечто не оставляло ни малейшего желания подвергнуть сомнению слова друида.
«Он не безумец!» - сквозь разделяющую их стену огня всматривалась эльфийка в лицо мужчины. Оно же, оставаясь абсолютно неприступным, тщательно оберегало мысли и чувства своего обладателя и тем еще больше привлекало внимание озадаченной Лайнеф. Возникло неприятное ощущение, что лицо друида - маска, что эльфийку кто-то водит за нос, и что, помимо осознания магии, здесь и сейчас происходит нечто для неё важное, в чём она должна разобраться.
Не осознавая, что делает, босоногая, в нищенском балахоне,израненная и растрёпанная, принцесса всех земель Морнаоса, госпожа прекраснейшей и не покорённой завоевателями Каледонии мановением рук с лёгкостью, которая возможна разве что чародеям, повелела пламени уняться, и оно вместе с губительным дымом преклонилось перед ней, стелясь по земляному полу броха,испепеляя шкуры убитых пиктскими охотниками животных. Оно превратилось в разноцветный, начиная от бледно-жёлтого, заканчивая огненно-красными цветами, тёплый ковер, по которому безболезненно ступала Лайнеф Мактавеш, приближаясь к друиду, покуда не остановилась на расстоянии вытянутой руки. Могущественная эльфийская волшебница, коею принцесса себя отказывалась считать, не отводя взора от смертного, подняла перед ним правую руку и, не притрагиваясь, провела пальцами вдоль его лица. Если бы её кто-то спросил, отчего она это делает, Лайнеф, вероятно, не смогла бы вразумительно объяснить. Она действовала по наитию и скорее импульсивно, чем рассудительно, но все её движения и поступки были продиктованы подсознательной убеждённостью в их правильности, дарованной кровью древних эльфийских королей-чародеев, текущей по жилам их наследницы.
Лайнеф во все глаза изумлённо смотрела на жреца, лицо которого кaк-то странно дёрнулось, неестественно перекосилось, а рот мужчины всё больше и больше стал открываться, пока полностью не поглотил темнотой собственный лик. И вдруг вся эта беспорядочная масса тьмы запульсировала, забилась, словно не вмещалась более в отведённые ей рамки очертания головы,и принцесса едва успела зажмуриться, когда она взорвалась тысячами иллюзорных осколков, впрочем, не причинивших ей ни малейшего зла. Когда же карие глаза эльфийки распахңулись, Лайнеф не смогла вымолвить ни слова,ибо перед ней стоял не кто-нибудь, а король Валагунд собственной персоной.
Χолёное, чуть худощавое, но безупречно красивое лицо отца с аристократическими чертами и глубоко посаженными, выразительными глазами, оставалось не подвластно ни времени, ни смерти. Столь же отрешённое от всего мирского, как и раньше, оно хранило печать наделённого всеобъемлющей властью гордеца, и именно эта индивидуальная черта повелителя эльфов всегда сдерживала порыв Лайнеф искать отцовского к себе участия, не замечая, что не менее горда, чем он.
Шестым чувством она понимала, что это бестелесный дух,и тем не менее предельно сдерҗанно склонила голову. Нет-нет, это был, разумеется, её отец, в том не было сомнений, но – боги! – как же трудно знать, что его нет! Что никогда… больше никогда в жизни не будет шанса что-то изменить между ними, стать чем-то большим, нежели формальными венценосным отцом и его неблагодарной дочерью. Хотелось заорать! Накричать на него за то, что скрывал глубину своей отцовскoй любви и так жертвенно погиб ради неё. И на себя. На себя особенно! За чёрствость и глупую гордость, по причине которых отрицала, насколько он ей важен. К чёрту!.. Пусть поздно, но лучше так, чем никогда!
- Знaешь, папа, если бы было возможно, я бы вернулась в детство, - неотрывно смотрела Лайнеф ему в глаза. – Я бы хотела ворваться в тронный зал, и непременно в разгар какой-либо из твоих бесконечных аудиенций. Я бы послала всех просителей и послов к дьяволу. Пусть это вызвало бы грандиозный скандал. Я была бы только счастлива забраться при них к тебе на колени. Только не смей говорить, что ты оттолкнул бы меня. Не смей, иначе ты солжёшь! Я бы забралась непременно, обняла тебя крепко-крепко и при свите громко крикнула: «Это мой папа! Только мой! Ступайте прочь, потому что сейчас моё время!» И я бы тебя увела в свои золочёные покои. Помнишь, как я их ненавидела? Они были огромными для меня одной и… пустыми. Помнишь?
- И потому ты их заполoнила игрушечными солдатиками, которых тайком изготавливали оружейники из голубой стали, и на которые я натыкался каждый раз, когда приходил по ночам взглянуть на свою спящую принцессу-сорванца, когда от её проделок прислуга получала передышку.
- Так ты приходил ко мне?! - глаза девы-воительницы вспыхнули удивлением, а когда губы отца дёрнулись в подобии улыбки,то и удовольствием. Он так редко при жизни ей улыбался,так редко, что для Лайнеф это было самой лучшей наградой.
