Но Дима даже не желает слушать. Он разворачивается и, спрятав заплаканное лицо в ладонях, стремительно выбегает из комнаты. Мы слышим его приглушённые рыдания и грохот захлопнувшейся двери, ведущей в его спальню.
Анфиса молча кусает губы, а мы с сёстрами в ужасе видим, как окончательно рушится образ привычного нам мира, за который мы так долго держались.
– Он простит меня когда-нибудь… – бормочет себе под нос Анфиса и устало проводит ладонью по своему лицу.
– Получается, что и дядя Миша не его отец, да? – осторожно спрашивает Лера.
– Да, – кивает тётя. – Но не надо говорить это Мише. Он много лет хотел, чтобы у нас с ним был ребёнок. И тогда я окурила его во сне травами, заставив забыть последний год жизни, и принесла в дом младенца. Он до сих пор уверен, что попал в аварию и у него провалы в памяти. Но он считает Диму своим долгожданным сыном. Пусть впредь так и остаётся.
Я пожимаю плечами, не до конца уверенная в правоте тёти. Задурить человеку голову, чтобы он принял чужого ребёнка за своего и прожил с ним одиннадцать лет… Не ожидала, что Анфиса способна на такой обман. Как по мне, дядя Миша заслуживает знать правду. С другой стороны, это же его просто уничтожит. Он ведь и разошёлся с тётей из-за её «ведьминских штучек», а потерять ещё и единственного сына, узнав, что он не родной и вообще из другого измерения, станет для него концом всего.
– Я правильно понимаю, что раз Дима не из нашей семьи, то и дарами Царя не обладает? – задаёт самый важный вопрос Ольга, узрев корень всех проблем.
Анфиса лишь коротко кивает.
– Поэтому он и не способен
– Вот почему ему и
– Значит, и наша песнь сегодня не принесла результатов из-за того, что в круге был Дима! – добавляю я.
– Всё это так, – подтверждает Анфиса. – Многое из нашей жизни и обрядовости ему недоступно. Защитная песнь поётся только в кругу семьи, где всех связывает одна кровь.
– Тогда нужно повторить песнь, – настаиваю я. – И чем скорее, тем лучше.
– Зачем? – не понимает тётя.
– Наше гнездо разрушается древоточцами. Мы должны очистить дом. Это самое главное. Потому что без крыши над головой нам никак нельзя. А уж потом будем решать всё остальное. – Мой голос твёрд как никогда.
И Анфиса, на время даже, кажется, забыв, как сильно обидела Диму, поднимается с кровати и послушно идёт за нами в прихожую. Она скользит взглядом по чёрным стенам квартиры, сведя брови к переносице, хмуро рассматривает разбитые повсюду зеркала, испорченные вещи, из которых мы с сёстрами изгоняли вредителей. Она удивлена и расстроена, но не задаёт никаких вопросов.
В этот раз я уверена, что всё получится, и поэтому, когда мы соединяем руки, встав в круг, я крепче остальных сжимаю ладонь Анфисы, морально поддерживая её и не позволяя сомневаться. Она первой начинает петь, и мы хором подхватываем песнь, уже не искажённую моими неумелыми рифмами. Теперь всё происходит совершенно по-другому. Наша мелодия напитывается силой и срывается с кончика языка, вливаясь в стены гнезда, растворяясь в них и окружая наш дом защитой.
Едва всё заканчивается и мы разжимаем руки, я уже не сомневаюсь: теперь квартира укрыта пологом нашей силы, через который какое-то время никто не сможет пробиться.
– Этого пока достаточно. Гнездо под защитой, – говорит Анфиса. – Но нужно ещё избавиться от древоточцев, засевших внутри и уже натворивших тут дел. Это будет нелегко.
Как будто когда-нибудь это было легко…
– Но сначала вы мне всё расскажете. Уборка может и подождать.
Мы собираемся на кухне вокруг пустого стола с чернильными пятнами плесени. Дима по-прежнему сидит запершись вместе с Ахом в своей спальне, судя по всему, обдумывая всё услышанное от неродной матери. Анфиса садится на своё привычное место, устало опустив плечи, и просит нас рассказать обо всём, что она пропустила.
Мы с сёстрами переглядываемся и начинаем свой длинный и мрачный рассказ, которому нет конца и края. Мы не упускаем ничего и будто заново переживаем все недавние потери, открытия и опасности. Время за пределами гнезда понемногу движется к вечеру, солнце исчезает из нашего окна, погрузив кухню в душный полумрак, а мы всё говорим и говорим. И Анфиса ни разу не прерывает нас.
– …И тогда я пошла к тебе в комнату и рассказала обо всём, что лежало у меня на душе тяжёлым грузом. А потом ты открыла глаза, – завершаю я наше повествование.
Тётя молчит почти целую минуту. Она сидит сгорбившись и опустив голову, будто спит, но мы с сёстрами уверены, что она всё внимательно слушала.
– Мне жаль… – вскоре доносится до нас её глуховатый голос. – Жаль, что из-за меня вы были вынуждены пережить такое, тройняшки…
А нам, собственно, даже ответить нечего. Наверное, нам тоже жаль самих себя.
– Во многом это моя вина, – продолжает тётя. – Если бы я была готова принять на себя обязанности старшей после смерти Инессы, то И-Скан-Дэр не смог бы так легко проникнуть в гнездо и мне в голову. Но я оказалась слабой…
