А вот дверь в комнату Димы всё ещё закрыта. Я осторожно подхожу к ней и прикладываю ухо. Практически сразу же до меня доносится басовитый и требовательный голос Аха, который, судя по всему, сидит прямо у выхода и своим грозным мяуканьем надеется обратить внимание на незавидную участь голодного узника. А ведь он там голодает совсем не один.
Забрав с кухни вазочку с любимым печеньем Димы, пакет молока и стакан, я тихонько приоткрываю дверь в его комнату. К счастью, она не заперта. Мимо белоснежной молнией сразу же проскальзывает Ах, устремляясь в сторону кухни, где Лера и Ольга встречают его с распростёртыми объятьями и с миской куриных хрящей.
Закрыв за собой дверь, я делаю пару шагов и оглядываюсь. Дима закрыл все окна, задёрнул шторы и, завернувшись в одеяло на своём угловом диване, молча лежит лицом к стене. Он даже не поворачивается ко мне, когда я вхожу.
– Дима, ты, наверное, голодный. Я тебе принесла перекусить. – Я присаживаюсь на край дивана и ставлю молоко с печеньем на журнальный столик. На мои слова не следует никакой реакции, и тогда я легко похлопываю ладонью по одеялу:
– Брат, тебе нужно что-нибудь поесть.
Дима недовольно начинает возиться и поворачивается Из-под одеяла недобро блестят его глаза:
– Не называй меня так. Я вам никакой не брат.
Вот оно, значит, как. Всё ещё обижен и зол.
– Это неправда. Ты всегда был и останешься нашим братом. Ты и сам это знаешь, – говорю я, открывая пакет и наливая молоко в стакан. – Мы почти с самых пелёнок живём вместе, вместе играем, учимся и проводим время. Или для тебя всё это уже ничего не значит?
– Я всё равно здесь чужой. Это не мой дом, вы мне не сёстры, а Анфиса мне не мать. Какая разница, сколько и с кем я провёл времени, если всё это оказалось ложью, а?
– Ты правда думаешь, что теперь что-то изменится в худшую сторону? Думаешь, Анфиса будет тебя меньше любить или мы перестанем с тобой общаться? Правда о твоём происхождении наше отношение к тебе никак не изменит. Я хочу, чтобы ты это понял.
Я протягиваю ему стакан с холодным молоком. Дима несколько долгих секунд настороженно на него смотрит, будто раздумывая, не отрава ли это, но потом всё-таки выпутывается из одеяла и берёт молоко.
– Но она же врала мне всё это время… – тихо произносит он, делая маленький глоток. – Я любил её, я верил каждому её слову, считал себя членом семьи, одним из стражей… Думал, что и во мне течёт эта особенная кровь, которая даёт право бороться со всякой нечистью и путешествовать по измерениям. Но теперь выходит, я не должен всего этого знать, не должен быть с вами и вникать в тайны семьи. Потому что вы не моя семья.
– Иногда родство душ в семье гораздо важнее родства крови. Мы все здесь как единый сплочённый организм, и без тебя мы уже не будем такой же семьёй, как были раньше… Пусть в тебе нет ни капли крови Царя, ни одного из его даров – но разве хоть раз тебе это мешало? Ты наравне с нами прыгал по другим мирам, выискивал и прогонял древоточцев, гнался за И-Скан-Дэром, этим злостным ворюгой… Даже без
– Она расстроена?.. – по-детски широко распахнув глаза, спрашивает брат.
– Очень. Пойми, ты член нашей семьи, и семья никогда не откажется от тебя. Но Анфиса боится, что ты отвернёшься от нас.
– Я вовсе не хочу этого…
– Тогда не замыкайся в себе. Будь с нами и дальше, будь нашим братом, как прежде. Потому мы все тебя очень любим, глупенький.
Я раскидываю руки, и Дима, у которого уже увлажнились глаза и подрагивают губы, несмело тянется ко мне и крепко обнимает. Я чувствую, что сейчас ему как никогда нужно наше тепло, хотя я и сама готова разреветься, но проявляю небывалую стойкость – как старшая сестра, его поддержка и опора.
– Я правда не лишний в этом доме?.. – спрашивает он, слегка отстраняясь.
– Не лишний. И никогда им не был. Ты такой же, как и все мы. Страж Леса, птенец желны.
Дима уже готов разреветься, и на его щеках вспыхивают пятна нервного румянца.
– Ну хватит сопли на кулак наматывать. Иди лучше извинись перед мамой за то, что накричал на неё вчера. Она очень хочет тебя увидеть и обнять, мой дорогой братец.
На ходу высвобождая ноги из одеяла, он спрыгивает с дивана и, выбежав в прихожую, почти нос к носу сталкивается с Анфисой. Дима сразу же крепко-крепко обнимает её, будто боясь теперь отпустить:
– Мама, прости меня. Я не хотел тебя обидеть. Я люблю тебя!.. Я не знаю такой другой матери, которая могла бы быть лучше тебя. Ты так нужна мне… Пожалуйста, не оставляй меня…
Судя по глазам Анфисы, она просто не верит собственному счастью. Её руки лихорадочно ощупывают Диму, будто она боится вдруг осознать, что перед ней иллюзия, а не живой сын.
