Тяжёлая металлическая дверь распахнулась и явила за собой уютное жёлтое помещение. Девочке, однако, совсем не хотелось шагать туда, хотя она и сама не могла дать себе отчёт, в чём дело. В груди её жило чувство, что это место — не её, и быть ей здесь совсем не нужно.
Ей всё объяснили в лагере: у Эс-тридцать есть родители и сестра, есть милый дом, и её там уже давно ждали. Так уж вышло, что после рождения девочка пропала, и последние двенадцать лет её и ещё немало таких же пропавших искал Отряд Освободителей. Теперь она сможет жить нормальной жизнью.
Не то, чтобы Эс-тридцать не верила своим спасителям и тому, что сообщила ей полная женщина, склонившаяся над документами в полумраке палатки, но это была искажённая правда. Чем дольше думалось об этой «нормальной» жизни, тем острее было впечатление, будто факты женщина пропустила через десяток кривых линз, прежде чем показать девочке. С чего бы это вдруг она пропала, и где её прятали? И почему сама Эс-тридцать ничего этого не помнит? Как могла она забыть двенадцать лет плена, в котором её якобы держали, и зачем кому-то, вообще, так долго скрывать её у себя?
Крайним её воспоминанием оказалась палатка. Тёмно-зелёные брезентовые стены, неяркий свет фонаря, качающегося под сводом, тяжёлые мозолистые руки, держащие её за плечи, маленький человечек, что-то спешно заталкивающий во внутренний карман. В палатке было холодно, неуютно, и неприятно пахло. К девочке подошла женщина, выглядела она устало, кожа вокруг маленьких блёклых глаз покраснела, но взгляд оставался твёрдым.
— Ты помнишь что-нибудь? — спросила она, глядя на девочку в упор, та замотала головой. — Что ж… Тебя зовут Эс-тридцать, и ты только что выбралась из самой большой переделки в твоей жизни.
Она рассказала о прошлом Эс-тридцать. Рассказала мало, только то, что сама сочла нужным, но девочка чувствовала, что большую, очень важную, часть от неё утаили. Когда из твоей жизни вычёркивают всё, кроме последнего вечера, невольно начинаешь требовать подробностей. Эс не помнила, кто она, что любит и о чём мечтает, а тучная женщина ничего не могла с этим сделать.
Ладони Эс-тридцать были изодраны, порез на щеке под свежей коркой нестерпимо горел, рёбра на каждый вдох отзывались тупой болью — пожалуй, она и впрямь вляпалась во что-то серьёзное.
— Не беспокойся, — велела ей женщина. — Теперь ты в безопасности.
Она уже несколько минут ворошилась в бумагах, видимо, пытаясь навести в них хоть какой-нибудь порядок. Закончив разъяснения для Эс-тридцать, женщина постучала по столу стопкой документов и жестом отпустила гипнотизёра и удерживавшего девочку мужчину. Эс уже собиралась спросить её, кто все эти люди, и она сама, и что они здесь делали, когда женщина поднялась и быстрым шагом направилась прочь из палатки.
— Будь умницей и посиди здесь, — бросила она на ходу и скрылась за пологом.
Девочка честно пыталась следовать её просьбе, пока хватало сил. Но женщины не было пять минут, десять — а может, Эс-тридцать так только казалось — и ждать её становилось скучно. Девочка пошла следом за ней, желая хотя бы увидеть, что там снаружи, и далеко ли ушла женщина, но за брезентчатым пологом была лишь омерзительно пахнущая темнота. Задохнувшись, Эс спешно опустила приподнятый полог и попятилась. Что бы там ни было, выходить ей теперь совсем не хотелось.
Она принялась осматривать палатку. Два стола, смыкавшиеся прямым углом, а между ними стул, на котором она проснулась. Оба стола завалены кипами бумаг. За одним из них сидела ты женщина, за другим не было никого, а бумаги свалены неопрятной грудой. Стул был плотно придвинут.
Эс-тридцать подошла ко второму столу и, опасливо оглядываясь на полог палатки — покой его не нарушало даже дуновение ветра — дёрнула ручку верхнего ящика на себя. Он оказался не заперт. Содержимое ящика составляли туго набитые в него папки, щетинившиеся листами бумаги. Как много бумаги было в этом месте! Понимая, что если она достанет папку, обратно её будет уже не впихнуть, Эс-тридцать умерила своё любопытство и задвинула ящик. Он громко стукнул, и девчонка вновь бросила испуганный взгляд на вход. Но все словно забыли о ней и об этой палатке. На столе при ближайшем рассмотрении лежали точно такие же папки. На каждой из них был красный отпечаток большого круглого штампа с неразборчивыми буквами, листы расползались, словно эти папки не клали на стол, а отшвыривали сюда с соседнего.
Тогда Эс подошла к нему. Те же папки, но без штампов, сложенные аккуратными стопочками, сама печать, какой-то список с проставленными ручкой галочками. Не удержавшись, девочка открыла ближайшую папку. «Эс-тридцать, — значилось вверху страницы, — двенадцать лет». И три фотографии: двое взрослых незнакомых людей и она сама. Когда сделали этот снимок, Эс не помнила, она вообще не помнила, чтобы у неё были какие-нибудь фотографии.
