Не успела Эс подивиться тому, что к ней ходят гости — ко всему прочему совсем незваные и незнакомые — как визитёр потащил её за собой.
— Пойдём вот на кухню, — по-хозяйски, хотя и с озорной улыбкой, заявил он, — у вас там вроде как светло. Мы ведь не помешаем там никому? — Он вдруг спохватился, что надо было бы спросить хозяев дома, и обернулся к родителям Эс-тридцать, придав лицу предельно виноватый вид.
— Ну что вы! — отмахнулась мать.
Им выдали по чашке чая — юноша спешно и горячо благодарил за него — и пачку печенья, покинув кухню и притворив за собой дверь. Эс-тридцать чувствовала однако, что родители если и не подслушивают, то после ухода гостя точно завалят её вопросами. У двери за её спиной вдруг словно выросли глаза, сверлящие Эс взглядом, и уши, жадно впитывающие каждое слово.
К чаю Эс-тридцать ещё не притронулась — он был слишком горячим — зато потянула руку уже за третьим печеньем, когда гость решил начать разговор.
— Как тебе здесь живётся?
Эс-тридцать чуть не подавилась. Гость смотрел на то, как девочка сражается с печеньем, с явным интересом, на спеша давать пояснения. Вскоре Эс справилась и с комом в горле, и с печеньем там же, и с кашлем и переспросила:
— То есть?
— То есть три месяца назад Отряд Спасения вернул тебя в Реалию. Я спрашиваю, — тон у него был такой, словно юноша в десятый раз объяснял что-то маленькому ребёнку и уже и не надеялся, что до того дойдёт, — какого тебе здесь живётся? С твоей семьёй?
— Хорошо.
Она не лукавила. Хотя Эс-тридцать не имела ни малейшего понятия, где её содержали первые двенадцать лет жизни, а Реалия с первого взгляда произвела на девочку неизгладимое плохое впечатление, жить в семье ей нравилось. Родители были добры к ней и старались лишний раз не тревожить, она была никем не обижена и ни в чём не нуждалась, ей охотно рассказывали об окружившем её мире, но не о том месте, которое было раньше… Может, даже родители этого не знали.
— А откуда, — Эс-тридцать вдруг сообразила, что если кто и знает, то это, конечно, кто-то из лагеря, — Отряд Спасения забрал меня?
— У тебя появились друзья? — спросил гость, совершенно игнорируя вопрос Эс.
— Я задала вопрос, — тихо буркнула она.
— Я тоже.
— Но я была первой!
Гость начал казаться Эс-тридцать неприятным уже во вторую минуту знакомства, когда схватил её за руку. Впрочем, знакомством это было назвать трудно — юноша не соизволил даже представиться. Может, он и рассказал всю важную информацию родителям Эс-тридцать, но самой девочке ничего известно не было. Взрослые — это она уже успела заметить — вообще любили так делать. Не посвящать детей ни в какие свои дела. Даже если это были дела и детей тоже. Эс здорово раздражало принижение собственной значимости всего лишь в силу возраста, и она невольно начинала отнимать у таких людей авторитет в ей собственных глазах.
Этот же мало того, что не соизволил представиться, так теперь ещё и перешёл на откровенное хамство! Будь Эс-тридцать на несколько лет меньше, она бы и вовсе отказалась продолжать не успевший толком начаться разговор. Но ей уже было тринадцать, а в этом возрасте полагается смирять свои капризы…
Впрочем, идти на попятную Эс-тридцать тоже не собиралась. Она скрестила руки на груди, откинулась на спинку и с вызовом взглянула на визитёра. Тот усмехнулся.
— Слушай, — сказал он доверительным тоном, отставил чашку и, сцепив руки в замок, положил на них подбородок, — я знаю, ты уже вроде как не маленькая, и сердишься, что тебе ничего не рассказывают, но это для твоего же блага. Мы никому из спасённых об этом не рассказываем, — принялся оправдываться он, увидев, как скривилось девичье лицо после избитой фразы. — Они заставляют подписывать договор о неразглашении. Ты просто с ума сойдёшь, если узнаешь.
— Но ты же знаешь, — упрямилась Эс, хотя позиции её после слов о договоре ослабли — сразу стало ясно, что и отсюда она информации не получит, — и не сошёл с ума.
Юноша усмехнулся.
— У всех в Отряде мозги набекрень! Так что насчёт друзей? — прибавил он, немного помолчав. — Ты ладишь со сверстниками?
Оторвавшись от чашки, Эс-тридцать уверенно кивнула.
Друзей у неё не было, а о том, чтобы поладить с кем бы то ни было, не могло быть и речи. Находясь в окружении одногодок, она чувствовала себя посторонней. Ей не было одиноко, и не хотелось влиться в коллектив, равно как и коллективу никогда не хотелось, чтобы Эс-тридцать стала его частью. Она не подвергалась насмешкам и издёвкам, не была изгоем. Одиночество стало осознанным выбором Эс-тридцать в ту минуту, когда она отчаялась найти с кем-либо общие интересы и сходные взгляды на Реалию. Ей было комфортно существовать в единении лишь с собой, и Эс, наверное, скорее раздражилась бы, если бы кто-то вздумал влезть в её мирок с пустой болтовнёй.
Однако она уже давно поняла, что и этой её обособленности жители Реалии тоже принять не хотят. Потому она и солгала. Эс-тридцать превратилась в патологическую лгунью, пытаясь создать видимость вхождения в общепринятые нормы и не привлекать к себе излишнего внимания.
Юноша удовлетворённо кивнул.
