— Самые глупые и оголтелые — будут. Обязательно. Непонятно только, кого я предаю? Гитлера, его правительства, режима, которым я присягал, больше нет, и я не могу принести им вреда при всем желании. А интересы народа Германии я не предаю. Я по мере сил стараюсь уберечь от смерти, болезней и деградации ту часть Германии, на судьбу которой могу реально влиять. Я говорю про сто пятьдесят тысяч немцев, которые ремонтируют дороги в восьми или девяти тысячах километров от Фатерлянда. И единственным способом уберечь их я считаю именно, как вы его назвали, «рвение». Они уцелеют, только если станут крайне полезны.
Уж об этом-то он позаботится. И, — должно получиться. Ознакомившись с новым заводом строительной техники в Комсомольске, он был весьма впечатлен. С этого момента большая часть его просьб и переговоров касалась именно техники. А для того, чтоб не отказывали, договорился о внедрении на завод инженера, старого своего знакомца. Вообще в последнее время он сам поражался своему умению договариваться, находясь в самых невыгодных для переговоров условиях. Потом, вспомнив, что неизменно, на протяжении всей войны пользовался расположением непредсказуемого, капризного, опасного, как бутылка с нитроглицерином, Гитлера, понял, что это качество у него присутствовало, скорее всего, всегда.
А инженер был правильный. Будучи крепким профессионалом, в свое время с восторгом принял Гитлера именно за дерзость и размах замыслов, за грандиозное, ослепительное, переполненное свершениями будущее, которое, казалось, обещал его приход. Надо сказать, был-таки в самом начале период, когда многие буквально поднялись над собой, из крепких профессионалов развернувшись в яркие таланты, осуществив дела титанического размаха. Интересно, что такие люди, при всей «официальной» обоюдной неприязни, на практике прекрасно находили полное взаимопонимание с большевиками…
— Понятно. — Маршал чувствовал легкое раздражение, причины которого и сам-то не вполне понимал. — Вы свободны. А с Малиновским я переговорю…
*На самом-то деле он, разумеется, хотел спросить, как положено: «Ну что ты так жопу-то рвешь?» — хотя и был весьма доволен толковым рвением немца. Но постеснялся. У нас неизменно стесняются европейцев, даже если они пленные.
«Ребята, держитесь, мы идем. Жилы себе порвем, если надо, чтобы только поспеть… А вы — продержитесь. Еще капельку. Ну, хоть часа два-три…»
Но пока, откровенно говоря, надежда была плохая. В предутреннем сумраке из холодного тумана пустыни уже вставали отроги Большого Хингана, но было тихо, ни выстрелов, ни пулеметных очередей. То что с десантниками нет связи, — это ладно, не слишком высокие, горы отличались крутизной и сильно рассеченным рельефом, условия связи никакие, но тишина — это плохо по-настоящему. Либо высадка не удалась сразу, и лихую братву побило о скалы, порезало пулеметными очередями… Либо они не успели, и милитаристы навалились на них в большой силе и быстро одолели. А как по-другому? По-другому, к сожалению, не получалось, и теперь, оседлав перевалы, милитаристы с торчащими зубами оборудуют и маскируют позиции. Или уже заняли их и теперь сидят тихо, чтобы встретить кинжальным огнем в упор. Ну да ладно, — мы тоже кое-что могём. Подойдет Шестая, и вы пожалеете, что вообще народились на свет…
Головной дозор, матерых разведчиков, специально выделенных из 39-й и сопровождаемых пограничниками из местных, на подходах к перевалу окрикнули на самом, что ни на есть, чистом русском языке. Винниченко оценил место, где был расположен «секрет»: пожалуй, он и сам выбрал бы именно такое. Теперь, когда выяснилось, извольте в обратном порядке: пешком вниз, там на лошадках — до машин, а там уже до начальства. Сам гвардии старший сержант отправился дальше, разведывать уже восточный склон этого самого Хингана. Проходя мимо здоровенных, как на подбор, десантников, успевших организовать и обустроить позицию, ловя их оценивающие взгляды, он прямо-таки чуял: в других условиях — непременно задрались бы. Его немаленький организм и вся манера держаться и всегда-то привлекали внимание: предупреждали одних и служили вызовом уж для самых отчаянных задир. А уж такие, что собрались тут, и спать-то спокойно не могут, пока не докажут, что самые крутые.
— Понимаете, товарищ полковник, у нас — сердце кровью обливается, думаем — они там из последних сил, а они — ка-ашу варят. Рисовую. И ладно б сами варили, а то — повар японский на японской кухне, да из японского же риса. Пленный, говорят. Остальные — кто курит, кто кемарит: ночь-то бессонная… И рад, понятно, и зло берет, мы там — с ума сходим, а они — ка-ашу…
