– Не поверите, коллега, – сказал Рейнбольд, – сколько забот и печалей я пережил из-за моего от рождения веселого лица, в особенности из-за ужасного носа! Сколько раз этот треклятый нос вызывал недоверие ко мне в этом свободном от предрассудков мире… Как может сохранять хоть какое-то достоинство мужчина, который даже в самые интимные моменты выглядит так, будто только что пошутил?! Кто доверит своих детей человеку, который сам выглядит как школьник, человеку, на которого всякий сторож смотрит косо, ожидая какой-нибудь шалости?! Вы только представьте себе: меня неоднократно просили воздержаться от посещения траурных мероприятий! Скольким оскорблениям я подвергся из-за этого физического недостатка, сколько хороших вакансий не получил! Да даже сдай я экзамен, какая община согласится видеть на кафедре пастора, который напоминает в лучшем случае одного из ангелов апокалипсиса Дюрера?!
Голос Рейнбольда потерял последние шутовские нотки. Молодой человек смотрел невесело, наморщив лоб. Франц также сохранял серьезность. Улыбка то и дело порывалась отразиться на его лице, однако он всякий раз брал себя в руки, чтобы не обидеть бедного Рейнбольда.
– Мне кажется, коллега, – возразил он, – вы слишком трагично воспринимаете комическую составляющую вашей внешности. Эзоп был горбат, святой Августин, если верить легендам, косил на один глаз.
– Со мной не сравнится даже обезьяноподобная физиономия Вольтера! Тем не менее, коллега, кто-то из профессоров, кажется Йегер, полагает, что душа сидит в носу.
Фрезе наконец-то мог рассмеяться.
– Вполне возможно, – согласился он. – В таком случае ваша душа стремится к небесам, что в полной мере соответствует вашей профессии и как нельзя лучше вам подходит. Позвольте пожать вашу руку, уважаемый герр Рейнбольд. Природная особенность вашей внешности вовсе не каинова печать. Есть куда более страшные недостатки.
Рейнбольд потряс руку Фрезе.
– Я знаю, что вы сказали все это от чистого сердца, милый друг. Хорошо, что мне удалось выговориться. Это облегчает душу. Человек – животное социальное… Но вернемся к нашей теме! Так вы едете?
Фрезе все еще колебался.
– Я бы хотел, – сказал он, – но не уверен, что…
– Герр Фрезе, так вы не далеко уедете! Будь у вас мой нос, вы бы научились действовать энергично! Вот вам письмо и телеграмма от герра фон Тюбингена. Теперь пойдемте ко мне, и я черкну барону пару строк с разъяснениями. Отдадите ему. Бьюсь об заклад, что он вас оставит!
– Только бы он захотел!
– Захочет. В самом худшем случае вы потеряете два дня и пару марок на проезд. Неприятно, но с учетом хороших перспектив на такой риск можно пойти. Договорились?!
– Ну хорошо, я попробую! Хоть раз-то мне должно повезти!
Молодые люди заплатили и вышли из кабачка. До дома, в котором они жили, было всего несколько шагов. Рейнбольд проворно набросал в своей каморке письмо барону Тюбингену, в котором извинялся за столь неожиданный отказ от предложенного ему места домашнего учителя и рекомендовал вместо себя герра Франца Фрезе, возможно, куда более годного на эту роль, чем он сам.
– Что ж, – сказал молодой человек, запечатывая письмо, – удачи с герром фон Тюбингеном! По моему опыту, провинциальная аристократия отличается либо крайней феодальностью, либо разнузданным свободомыслием. В первом случае ваши решительные действия сочтут оригинальными, во втором – в хорошем смысле показательными. Так или эдак застенчивость не придется ко двору. Это золотое правило, герр Фрезе! Дайте знать, удастся ли вам получить место, и вышлите мне, пожалуйста, мои бумаги. Бог в помощь!
Он протянул Францу руку, которую тот тепло пожал, говоря самые искренние слова благодарности. После этого Фрезе отправился на свой Олимп, а Рейнбольд запер за ним дверь и принялся за дело, не терпящее посторонних глаз. Он достал из комода продолговатый чехол, приобретенный по газетному объявлению за огромные деньги, скопленные путем всевозможных лишений, открыл его и извлек шарик слоновой кости, подвижно закрепленный на деревянной ручке, и слоновой же кости палочку круглого сечения. Молодой человек сел перед зеркалом и принялся массировать свой злосчастный нос от корня к кончику.
Когда Фрезе вернулся в свою квартиру, фрау Мёринг не было. Она ушла относить выглаженное белье, что полностью устроило молодого человека: ему совершенно не хотелось вступать с ней в беседу.
Он поставил стул у окна и принялся размышлять. На этом месте ему думалось еще лучше, чем на диване, – с видом на скучные крыши и дым, устремляющийся в небо из труб мощным столбом, который постепенно закручивался в красивые спирали. Францу Фрезе позарез была нужна хорошая идея.
