– Всегда найдет к чему придраться, – пробурчал он себе под нос, после чего поднял бокал. – Выпьем, Кильман! – пророкотал он через весь стол. – Такое рауэнтальское нужно еще поискать! Прекрасный букет, а?!
Советник взял бокал, наморщил нос, вдохнул аромат, покачал головой, слегка прикрыл глаза и сделал задумчивое лицо.
– Послушайте-ка, Тюбинген, – заявил он, – в букете есть что-то чужеродное! Туда кто-то добавил немного духов… сейчас попробую… Да, так и есть, но лишь самую малость… один атом… но пить можно! Выпьем, Тюбинген!
Хозяин дома рассердился еще больше, но уже знал, как возьмет реванш. Он подготовился заранее: перевязал дюжину своих дешевых сигар лентами и положил в сигарную коробку, которую собирался подсунуть Кильману. Сигары были большими, черными, по виду напоминали импортные, но курить их мог только человек богатырского здоровья, причем на свежем воздухе. Тюбинген уже предвкушал выражение лица старого Кильмана после первой же затяжки.
– Погоди же, милый мой, – пробормотал он себе под нос, – уж я тебе устрою! Парфюмированные вина в моем доме! Хрипеть и стонать, кривиться и плеваться ты у меня будешь, милый мой!
Омары оказались хороши, и все их хвалили. Бернд и Дитер получили по клешне и ссорились, пытаясь выяснить, чья больше. Трудхен Пальм, сидящая рядом с баронессой фон Грис, сделала вид, будто уже сто раз ела омаров, и принялась разделывать лежащую у нее на тарелке часть ножом. Нож соскочил, кусок омара подпрыгнул и, описав в воздухе дугу, шлепнулся на тарелку Рейнбольда, сидящего по другую руку от Труды. Рейнбольд, вместо того чтобы возмутиться, со смехом вспомнил какую-то детскую песенку. Фрау фон Лохузен сочла подобное поведение неуместным и недовольно наморщила нос. Этот мимический жест она отточила до совершенства.
Фрау фон Зеезен туго свернула перчатки и положила их в бокал, предназначающийся для рейнского вина.
– Означает ли это, что вас следует считать поборницей умеренности, сударыня? – спросил Хаархаус.
– Да, сударь, сегодня лишь один бокал игристого. Мне нужна ясная голова и лишь самая легкая степень нервного возбуждения.
– Понимаю. И тут же вспоминаю о собственных грехах. Боюсь, сегодняшнее празднование может завершиться трагически. Мне в самом деле следует взять баронессу на себя?
– Дорогой герр доктор, мы уже обо всем договорились. Не нужно портить наш план! У вас самое простое задание. Взывайте к сердцу матери и бабушки! Расскажите баронессе побольше о маленьком Эберхарде!
– Хорошо. Надеюсь, мне удастся найти подходящий переход к теме. Это всегда самое сложное. Пока что я даже не знаю, как объяснить мое бесконечное вранье. Можно, конечно, сказать, что я пошел на это ради моего друга Макса. Но ведь ложь противоречит самому понятию дружбы.
– В данном случае это было всего лишь стратегическое оружие. Что вовсе не означает, что я оправдываю эту ложь. Но оставим данную тему. Фрау фон Лохузен начала прислушиваться. Она меня недолюбливает. Никак не может мне простить, что я носила траур по покойному мужу всего полгода. Хотя даже этим я противоречила его последней воле.
– Он был против траура?
– Именно. Вы о нем еще услышите. Он был весьма своеобразным человеком большого таланта, но мы не сошлись характерами. Такое, должно быть, не редкость в современных браках, и потому я никогда не жаловалась. Думаю, и он на меня пожаловаться не мог, в особенности после того, как я смирилась с тем, что нельзя было изменить. Так что он, как я уже сказала, не хотел, чтобы я носила по нему траур. Он охотно философствовал, увлекался буддизмом и считал смерть не убийцей, а гением, провожающим нас в новые сферы бытия. Особенно увлекала его тема перерождения душ.
– Ах, так он полагал, что душа станет жить в новой оболочке?
– Да. И даже разработал на основе этой идеи целую теософскую систему. Припадки жажды жизни чередовались в нем со склонностью к затяжным размышлениям. К примеру, он среди прочего хотел, чтобы я снова вышла замуж, дабы его блуждающая душа освободилась от влияния моей – ведь хоть мы, как я уже упомянула, и не сошлись характерами, он был убежден, что привычка, возникшая между нами за время совместной жизни, будет связывать нас и после его смерти.
Хаархаус покачал головой.
– Своеобразно! Могу предположить, сударыня, что вы… – он осекся, пригубил вино, после чего с серьезным лицом продолжил: – А я бы все же уважил эту его последнюю волю.
На лице молодой вдовы мелькнула улыбка.
– Не получится. Тот, кого он для меня выбрал, больше не свободен.
– Он хотел, чтобы Макс…
