Советник успокоился и принялся вылупляться из своей скорлупы. На нем оказался старомодный темно-синий фрак, белая жилетка с золотыми пуговицами, черный галстук, очень маленький, в форме узла, и такого же размера бриллиант в манишке. Симпатичной черноглазой фрау фон Клетцель он трижды поцеловал руку, влюбленно глядя в глаза и называя ее не иначе как «восхитительная госпожа». Супруга ее, светловолосого господина с миловидным лицом лейтенанта, он именовал не иначе как «поэт» или «магистр изящных искусств». Герра фон Клетцеля он особенно ценил. За то, что тот проявил мужество в любви и, несмотря на сплетни, ввел в дом свою прекрасную черную театральную овечку. Ему нравилось и то, что плодами своего пера он возродил почти опустошенное имение отца. Чего только не писал этот молодой человек! Не проходило и дня, чтобы он не способствовал бракам, не разбивал сердца, не становился свидетелем позорной неверности, а то и вовсе убийства. Все это на бумаге, за что ему платили, и, по слухам, хорошо.
Третий экипаж привез в Верхний Краатц фрау фон Зеезен. Она была одета в наряд цвета морской волны, за что советник немедленно окрестил ее «милостивой Мелузиной». Затем явился старейшина фон Лохузен, привлекательный пожилой господин, увы, имеющий в качестве супруги угрюмое, вечно недовольное, длинное, как оглобля, существо, чихнувшее в носовой платок в ответ на приветствие Кильмана и тут же принявшееся разглядывать Клетцелей, что весьма развлекло оных. Обстановка в доме оживлялась с каждой минутой. Прибыли несколько офицеров из Цорнова: ротмистр фон Каленег с женой, напоминающей тучную вдову мясника, но происходящей тем не менее из некогда влиятельного рода, а также обер-лейтенант барон Грис и лейтенант граф Дахсберг-Дахзинген. Кроме них явились глава налоговой службы Бибрих с супругой и сыном, маленьким, вечно голодным на вид кадетом, и аптекарь Пальм с женой, родители Труды. Эти играли заметную роль в местном обществе. Во-первых, поскольку фрау Пальм, урожденная фон Трузен, состояла в родстве с местными дворянскими семьями, во-вторых, поскольку сам Пальм имел репутацию серьезного бактериолога. Последнее, правда, только в местном обществе. Науке об этом ничего известно не было. Пальм в самом деле владел лабораторией, в которой проводил много времени, а также двумя морскими свинками, выполняющими роль «подопытных животных» и толстеющими с каждым днем. По некоторым его высказываниям можно было понять, что он уже почти открыл какую-то новую бациллу, однако о свойствах ее говорил только намеками. Бургомистр как-то раз за обедом упомянул, что микроб этот обычно обнаруживается в сливовом пюре, но, когда об этом спросили самого Пальма, тот лишь усмехнулся. Он производил впечатление важного человека.
Общество собралось в так называемом зале, большой гостиной, расположенной между комнатами Тюбингена и баронессы. Двери в ярко освещенный зал стояли распахнутыми. Ридеке разносил гостям чай, а Штупс маршировал за ним, предлагая печенье. Рядом с ним шла Труда в надежде, что знаки ее симпатии – сердечки с изюмом – попадут в предназначенные для них руки. К сожалению, все пошло не так. Тогда Труда взяла у Штупса блюдо с печеньем и прошептала ему на ухо:
– Штупс, иди и проверь, положили ли на лед сельтерскую, а я пока займусь печеньем.
Как только юноша ушел, она внимательно изучила содержимое тарелки и с радостью обнаружила, что сердечко с шестью изюминками еще на месте. Украдкой положив его на самое видное место, она сделала книксен перед Рейнбольдом.
– Прошу вас, герр пастор, печенье? – предложила она.
– Как любезно с вашей стороны, сударыня! Позвольте поинтересоваться, не сами ли вы… – он сделал жест рукой.
– Сама пекла, герр пастор, как же иначе… – с этими словами Труда незаметно подтолкнула сердечко, и оно почти что упало в руку пастора. Тот взял печенье и обмакнул его в чай. Пару минут спустя мимо проходила Бенедикта, и Труда прошептала ей на ухо:
– Видишь, Дикта! Вот что значит симпатия! Герр Рейнбольд взял печенье с шестью изюминками – выбрал его среди всех! Честное слово!
Но Бенедикта была слишком возбуждена, чтобы интересоваться секретами подруги. Незадолго до приема гостей она улучила минутку и написала в дневнике пару строк.
«Итак, это точно: Земпер меня любит. Мне об этом сказали его глаза, пока все охотились за черно-белой курочкой. И, ах, о, боже, я тоже чувствую, что он мне не безразличен! Откуда я это знаю – сама не пойму, но мне и тревожно, и радостно, видно, это и есть любовь. (…) Я поднялась и посмотрелась в зеркало: в глазах у меня стоят слезы. Я плачу только оттого, что о нем думаю. С Х. такого никак случиться не могло. Х. впадет в ярость, когда узнает, что я люблю Земпера. Ну и пусть. Это самое легкое наказание, какое он может понести. Мы не в Африке. Скорее бы вечер прошел! Я полна ожиданий, но совершенно не хочу поддаваться предрассудкам. Для этого я слишком взрослая».
