Не одна Бенедикта пребывала в состоянии возбуждения. Так же чувствовали себя Макс, Хаархаус и фрау фон Зеезен. Тюбинген и баронесса тоже волновались. Вторая, правда, по иным причинам, нежели первый. Пора было садиться за стол, а омары все еще готовились. При этом старый советник бродил туда-сюда по залу, он постоянно осведомлялся о своих рыбках и рауэнтальском. С Рейнбольдом он тут же подружился. Его привлек нос. Ему показалось, что за ним скрывается родственная душа со схожими взглядами. Походив вокруг молодого человека, советник остановился рядом.
– Весьма рад познакомиться с вами, герр пастор, – начал он. – Позвольте мне обращаться к вам так. Тюбинген сказал, что рукоположение не за горами. Я тоже из вашей паствы: Шниттлаге относится к тому же приходу, что и Верхний Краатц. Вам непременно нужно меня как-нибудь посетить, герр пастор. Вы предпочитаете рауэнтальское или йоханнисбергское?
Рейнбольд улыбнулся.
– Полагаю, что не пробовал ни того ни другого, герр советник, – ответил он. – Но не потому, что я враг вина, просто бедным студентам пить его доводится нечасто.
– Верно, герр пастор, верно. Об этом я не подумал. Вам нужно посетить мой винный погреб. Предпочитаю рейнские и мозельские французским, во-первых, из патриотических соображений, во-вторых, по состоянию здоровья. Совершенно неверно считать бордо молоком старцев. Любое красное вино сгущает кровь, а от нашего мозельского винограда она быстрее бежит по жилам. Эх! Что я хотел сказать: хорошее мозельское – а оно ценится выше рейнского – это поэзия, а хорошее бордо – от силы философия. Поэзия мне ближе.
– Всему свое время, господин советник. Если верить Шопенгауэру, юность – час поэзии, а старость – философии; одно – мозельское, другое – красное. Первое влияет на ви́дение мира, второе – на способ мышления. Не так ли?
– Полагаю, что так. Гром и молния, надо непременно попробовать! Из Бернкастеля для фантазии, а из Леовиль-Лас-Каз для размышлений. Роскошная идея! Пастор, прошу вас ко мне в гости в самое ближайшее время. Я знаю: мы споемся! Уже только потому, что у вас, похоже, есть чувство юмора. А почему бы пастору им не обладать!
– Полностью разделяю ваше мнение, герр советник. Во всяком случае, если исходить из того, что именно по наличию чувства юмора можно узнать человека серьезного. Ведь я в самом деле куда более серьезен, чем кажусь. Так или иначе юмор я считаю даром Божьим, который облегчает жизнь и нередко становится лучом света во мраке. Кроме того, он наделяет человека качеством, столь необходимым всякому духовному лицу: умением даровать умиротворение.
Подошел Тюбинген.
– Советник, все готово, – сказал он. – Ридеке сообщает, что можно садиться. То, что ждать пришлось так долго, исключительно ваша вина, мой старичок. Омар с пятном на спине буянил. Он ни в какую не хотел отцепиться от платья Дикты, и пришлось разжимать его клешни клещами. А теперь будьте так любезны и предложите руку фрау фон Клетцель. А вам, дорогой герр Рейнбольд, я вынужден презентовать фрау фон Лохузен. Превосходная дама, однако время от времени необходимо напоминать ей четырнадцатый стих тридцать третьего псалма. Помните, как он звучит?
Рейнбольд кивнул и процитировал:
– Удержи язык твой от зла и уста твои от лукавых слов.
– Именно так, пастор, вижу, Писание вы знаете назубок. По другую руку от вас сядет маленькая Пальм, дитя мира, которой не хватает главного, что в этом мире есть: внутреннего порядка. А теперь пойдемте к столу. Надеюсь, дорогой Кильман, ваши омары восстановят в моем желудке покой, нарушенный печеньем.
Тут Штупс распахнул двери столовой, а Ридеке, украсивший фрак галунами, провозгласил:
– Милостивая государыня, все готово.
В столовой люстру еще не зажигали. На столе красовались восемь натертых до блеска серебряных подсвечников. Стол был хорош. Бенедикта оборвала все клумбы, да и оранжерею не пощадила. Перед тем как все сели, Тюбинген попросил будущего пастыря Верхнего Краатца прочесть молитву. После этого задвигались стулья, зашуршали дамские юбки и началась оживленная беседа.
Деревенский званый ужин по обычаю начался с бульона в чашках. К ним подавались тарталетки с паштетом, которые разносила камеристка баронессы Августа. Тюбинген не преминул сказать ей:
– Не суй прямо под нос, Густа! Держи на расстоянии ладони!
