– У меня даже ненависти к тебе нет, – тихо проговорила она по-английски. – Даже надев костюм от Армани, галстук от Кавалли и туфли от Феррагамо, нацепив на руку «Бреге» и повесив Картье на шею, вы остаётесь дикарями. А знаешь, почему? Когда я была чуть моложе тебя сегодняшнего, я прочла прекрасную и мудрую книгу – она называется «Час Быка». Имя автора тебе, разумеется, неизвестно – ваши правители и авторитеты позаботились о том, чтобы такие книги не попадали вам в руки даже случайно. Но я её выучила чуть ли не наизусть. Свободная женщина великой и свободной Земли, рассказывает людям, оказавшимся на другой планете, историю их утраченной родины. В первобытных обществах, говорит она, женщины низводились до роли рабочего скота. Существовали якобы «священные» обряды специальных операций, как, например, обрезание, чтобы лишить женщину чувственного наслаждения при соитии. Зачем, испуганно восклицают слушатели. Чтобы женщина ничего не требовала, а покорно исполняла свои обязанности прислуги и деторожающего механизма. Каковы же были у них дети, спрашивают её. Тёмные и жестокие дикари, отвечает она. А разве могло бы быть иначе? – Елена помолчала, опустив веки и покачав головой, словно удивляясь пророческому дару великого русского писателя[45]. – Вы дикари, потому что так относитесь к женщинам. И пока вы так относитесь к ним, вы остаётесь, и останетесь дикарями, из года в год, из века в век. Даже ислам тут ни при чём.
– Дорого бы я дал, чтобы знать это наверняка, – покачав головой, по-чешски возразил внимательно слушавший её Майзель.
– Вряд ли такое возможно, – вскинула брови Елена.
– Антропология – самая несчастная из наук, – мрачно отозвался Майзель. – В прошлом веке её обесчестил Гитлер, и теперь о связи народа с землёй, на которой он живёт, о том, как влияют климат, ландшафт и рельеф на веру, язык и характер, запрещено говорить. Идею о том, что все люди должны быть равны перед законом, подменили идеей, будто все они одинаковы. Но когда-нибудь мы узнаем, что и как делает нас такими, какие мы есть. Одним майоратом и жаждой золота ничего объяснить не получится[46]! Почему, например, Колумб и Лаперуз, Беринг и Дрейк, Крузенштерн и Лисянский отправлялись навстречу стихиям на утлых судёнышках, имея при себе лишь компас с астролябией, и возвращались с триумфом, и почему даже султану Мехмету, носившему громкое прозвище «Завоеватель», не пришло в голову отправить Хайреддина Барбароссу хотя бы следом за Колумбом. Только честно ответив на самые неудобные вопросы, мы сумеем заставить симфонию человечества зазвучать во всём многообразии и глубине её отдельных нот.
Кремлёвский мечтатель, подумала Елена. Не поэтому ли я так приросла к нему?
– А уж когда начинаешь читать работы, созданные на стыке наук – истории, биохимии, антропологии, социологии – волосы дыбом встают: как хрупок человек, как зависят его реакции, поведение, настроение от ничтожных концентраций каких-нибудь гормонов в крови. – Майзель вздохнул и покачал головой.
Боже, правый, а это он когда успевает, подумала Елена. Ах, да – ночью, когда все спят.
– Вели своим учёным заняться всем этим, – пожала плечами Елена.
– Ты говоришь – вели. А объём исследований ты себе можешь представить?! Тут тысячью опрошенных не обойдёшься. Десятки лет на это уйдут. Конечно, мы занимаемся. Ещё как! Дай только ночь простоять да день продержаться!
– Ну, и?! – уставилась на него Елена.
– Боюсь, их выводы, – пока ещё довольно приблизительные, – тебе не понравятся, – Майзель бросил оценивающий взгляд на пленника и кивнул каким-то своим мыслям. – Я и сам от них отнюдь не в восторге. По нашим данным, у них производится – и потребляется – невероятное количество синтетики: есть, от чего прийти в ужас![47] Мы имеем дело с особым типом психики, кинестетическим, – они обладают повышенным, неосмысленным ими самими уровнем внутренней энергетики. Кинестетики преисполнены самомнения, мнительны и обидчивы, – их пресловутая «гордость» суть не что иное, как защитная реакция против индустриального мира, в котором они особенно остро ощущают свою ущербность, – именно ощущают, а не осознают. Они чувствуют обиду, огромную, всеобъемлющую, – а это очень сильное для них впечатление, тем более сильное, чем меньше они способны на рефлексию и анализ. Свою интеллектуальную несостоятельность кинестетик воспринимает как физическую неполноценность и хватается за нож: для него насилие – легитимный аргумент, вроде цитаты. Не улыбайся, – они-то не шутят! Именно поэтому кинестетики так мелочны и мстительны, никогда ничего не забывают и не прощают. Для них очень важно ощущать превосходство – они любят поиздеваться над поверженным противником и буквально «питаются» его страхом. Утрата превосходства вызывает у них всплеск агрессивной истерии, – достаточно взглянуть на их лица в толпе. Только грубая, жестокая сила способна удержать в узде такой тип, и этим обусловлена средневековая жестокость их законов.
– А у нас разве не то же самое творилось ещё каких-то сто лет назад?! – возмутилась Елена.